Михаил заехал во двор по навигатору, не выключая фары. Сумерки уже сгустились, окна многоэтажек зажглись жёлтыми прямоугольниками. На скамейке у подъезда кто-то курил, и дым лениво тянулся вверх, смешиваясь с пыльным воздухом июльской ночи. Он нажал на «приехал» и слегка коснулся клаксона.
Через минуту в сторону машины вышли две женщины. Обе молодые, лет по двадцать пять, одеты по-летнему: одна в лёгком платье, другая в джинсах и белой футболке. Та, что в платье, держалась за подругу, как за поручень: споткнулась на бордюре, произнесла что-то сдавленно и прижалась к ней плечом.
Они вдвоем сели на заднем сиденье. Михаил мельком глянул в зеркало, лицо одной было бледным, как бумага, глаза воспалены. Вторая спокойная, сдержанная, но явно напряжённая, потому что голос ее дрожал.
— На Центральную, двадцать четыре, — сказала та, что без слёз, глядя в зеркало.
Михаил кивнул, и машина тронулась.
Некоторое время было тихо. Только вентилятор шуршал, и за окнами плавно текли фонари и редкие прохожие. Михаил уже было включил радио, но не успел увеличить громкость, как из-за спины раздался сдавленный голос:
— Всё, ухожу. Сил моих больше нет терпеть такое.
— Подожди, Ань… — спокойно, но настороженно начала подруга. — Ты ж вчера говорила, что потерпишь ещё с месяц.
— Я не могу больше, — голос Ани дрожал, в нём слышалась усталость и как будто звон от разбитого стекла, резкий, но хрупкий. — Он меня за человека не считает. Кричит, толкает… Орет, как будто я вещь. А потом выходит в другую комнату и смеётся с ней по телефону.
Михаил напрягся. Он невольно убавил скорость и краем глаза посмотрел в зеркало. Та, что плакала, сидела, сжавшись, уткнувшись в плечо подруги, которая гладила её по плечу, осторожно, будто боялась коснуться раны.
— Он не скрывает, — Аня продолжала уже тише, с горечью. — Прямо при мне переписывается. «Малыш, перевёл тебе ещё на карту», «Скоро будем вместе»… А я, значит, кто? Бытовая функция? Я ему еду варю, его рубашки стираю, а он ей духи за восемь тысяч покупает.
— И ты всё это знала? — спросила подруга еле слышно, с осторожностью в голосе, будто боялась услышать ответ.
— Знала, — горько усмехнулась Аня. — Даже с ней виделась случайно. Когда Славка ей ноут в ремонт отвёз, её адрес в заказе засветился. Ну я и поехала этой мадам в глаза посмотреть. Она молоденькая, испугалась сразу, затрепетала, как осиновый лист, начала оправдываться: «Я не знала, что он не развёлся». А он потом пришёл домой и... — она запнулась, вдохнула носом, вытерла слёзы. — И сказал, что не может уйти к ней. Потому что она живёт с матерью. Ему, видите ли, некомфортно будет с тёщей под одной крышей.
Подруга молчала. Михаил крепко держал руль от напряжения. Казалось, даже двигатель замер, сбросив шум. Лишь фары высвечивали дорогу, да где-то в глубине машины поскрипывало что-то от неровностей асфальта.
— Я же дура, понимаешь? — Аня судорожно вдохнула. — Всё надеялась, что он одумается. Что вспомнит, как мы вместе жили, как у нас всё начиналось. А он… Он просто по привычке домой приходит. Потому что ему удобно, здесь холодильник полный, жена молчит и борщом кормит.
— Ну ты даешь… и столько времени молчала, — прошептала подруга. — Всё будет хорошо теперь, вот увидишь.
— Приходится начинать заново, потому что я просто больше не хочу с этим жить, — голос Ани стал неожиданно твёрдым, но внутри чувствовалась уже не боль, а сдержанная ярость и отчаяние. — Я собрала вещи. Только кошка осталась. Завтра её заберу. Больше он меня не увидит.
Михаил ехал молча, словно во сне. Руки держали руль, но мысли были далеко. Перед глазами дочка его, Карина, такая светлая, упрямая, добрая. И этот Никита, всегда немного с ленцой, с ухмылкой. И вдруг перед его глазами картинка: как он, этот Никита, берёт Карину за руку, выкручивает, орёт на неё. А она стоит с потухшими глазами, как эта Аня с заднего сиденья.
Он встряхнулся.
— Приехали, — сказал таксист, остановившись у дома.
— Спасибо, — ответила подруга Ани, доставая наличные.
Аня молча открыла дверь. Михаил вышел и открыл им заднюю. Хотел сказать что-то… может, «держитесь» или «всё наладится», но в горле встал ком. Он только смог сделать движение головой, что-то в виде кивка.
Женщины скрылись в подъезде. Михаил сел обратно, завёл мотор, но не поехал. Сидел с минуту, глядя на пустую улицу. Потом нажал на кнопку "Свободен", но не взял ни одного заказа до самого утра. В голове гудело.
Он не мог выкинуть из головы этот голос: «Он не считает меня за человека...»
Михаил вернулся домой ближе к утру. Дом спал, только в кухне горел ночник, Татьяна, как всегда, не ложилась, пока муж не приедет. Сидела у стола с книгой, но не читала, просто держала раскрытую на коленях, глядя в окно.
Услышав, как ключ повернулся в замке, она подняла голову и слабо улыбнулась:
— Ну наконец. Я уж думала, задержишься опять до первых лучей солнца.
— Не… — отозвался Михаил устало. — Тут такие пассажирки были, аж не по себе стало, дрожь до сих пор не проходит.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал минералку. Отпил прямо из бутылки и сел напротив жены, опёршись локтями на стол. Лицо было мрачным, затянутое, будто сжато изнутри.
Татьяна внимательно посмотрела на него, откладывая книгу.
— Миш… Что стряслось?
Он молчал секунду-другую, затем провёл рукой по лицу.
— Две молодые женщины ехали со мной. Ну, как Карина. Одна ревёт, прижимается к подруге… говорит, что уходит от мужа. Потому что тот её не уважает, изменяет, унижает. А к любовнице своей уйти не может, та, видишь ли, с матерью живёт.
Он замолчал. В кухне тикали часы. Из-за закрытого окна доносился далёкий лай собаки.
— И ты это слушал вместо того, чтоб за дорогой следить? — Татьяна говорила осторожно, медленно.
— Слушал все до последнего слова. И их слова, как будто удар за ударом ударяли по мозгам. Я, Таня, ехал и только о Карине думал. Представлял, как она, не дай бог, в такой ситуации окажется. Стоит у окна, ждёт, а Никита ее к другой, с деньгами, с духами ходит… А дома, если что не так, ещё и по щеке даст.
— Миша, — жена положила ладонь на его руку. — Это не про нашу девочку. У них всё нормально будет. Никита с ней нежен, он ухаживает, заботится.
— Ты уверена? — Михаил посмотрел на Таню исподлобья. — Он не слишком… мягкий. Резкий, грубый в словах. Вечно со своим этим взглядом… как будто на всех сверху вниз смотрит. И у него даже голос резкий, будто спорит всё время. Ты сама не замечала?
— Да он просто молодой еще, хочет показать себя уверенным в то, чем занимается. Сейчас такие все. Может, и впрямь слегка надменный. Но Карине с ним хорошо. Она улыбается, светится. Это же видно.
Михаил резко встал, прошёлся по кухне.
— Видел я, как он на неё смотрит, когда она спорит. И зубами скрипит. А ведь ещё свадьбы не было. Что потом будет? Руки распустит? А она будет как та, сегодняшняя пассажирка, молчать, ждать, надеяться, что «одумается»?
Татьяна тяжело вздохнула и отвернулась к окну. Потом произнесла негромко:
— А моя мама ведь так же переживала, когда я за тебя собралась. Помнишь?
Михаил обернулся, удивлённо посмотрел на неё.
— Что? Да ты серьёзно?
— Серьёзно, — кивнула Татьяна. — Она боялась, что ты будешь на меня давить. Говорила: «Он не сдержанный и упрямый. Такой может ломать молча, изнутри». Говорила: «Подумай, Таня. А если он однажды уедет, а ты останешься с ребёнком и болью?» А я не слушала, потому что верила тебе, потому что знала, что ты не такой.
Михаил опустился обратно на стул. Помолчал с минуту, будто переваривая сказанное женой внутри. Потом хрипло спросил:
— И что, она была неправа?
— Неправа, — спокойно ответила жена. — Ты никогда не был жестоким. Ты всегда заботишься, даже когда молчишь. Мы ссорились, но никогда ты не унижал меня. И тем более никогда не поднимал на меня руку. — Она сжала его пальцы. — Не все мужчины одинаковы, Миш. И не все, кто смотрит сурово, монстры. А кто улыбается и шепчет на ухо, не всегда добрые. Я знаю, ты хочешь уберечь Карину. Но страх не должен ослеплять.
Михаил сжал губы.
— Я просто… Я не прощу себе, если что-то случится с нашей девочкой что-то подобное. Если она окажется в таком аду, как та девушка.
— Миш, остановись, хватит себя накручивать Карина у нас умненькая, за кого попало замуж не пойдет... И еще… молодежь сейчас упертая, еще начнет все назло делать. Больше с Никитой разговаривай, присматривайся…
Михаил вроде как согласился с такими доводами жены. Потом заговорил глухо:
— Я буду звать его почаще. Пусть приходит, пусть сидит у нас. Буду смотреть, слушать. И если хоть одна тень… хоть полуслово…
— Тогда и поговоришь…но только спокойно. Не ломай их судьбу раньше времени.
Они сидели молча. На улице кто-то завёл мотоцикл, коротко взвыл мотор. Михаил посмотрел на окно, как будто там могла показаться Карина. Потом встал.
— Пойду лягу. Надо вздремнуть хоть часа два.
— Ложись, я сейчас за тобой.
Когда он ушёл, Татьяна осталась на кухне одна. Присела, уткнулась в локти, и шепотом, почти не слышно, сказала:
— Только бы ты ошибся, Миша… Только бы ошибся.
Михаил проснулся рано, хотя смена была только к полудню. Солнце уже давно ползало по обоям, золотя подоконник. В доме стояла тишина, Татьяна сопела рядом, Карина давно уехала на работу. Михаил лежал, глядя в потолок, и мысленно возвращался к тому вечернему разговору. Лица пассажирок, особенно той, с бледными губами и разбитыми глазами, не выходили из головы. И то, как подруга ее успокаивала: «Ты сильная…» — а он слышал в этом страх, понимал, что так не говорят, когда, действительно, верят.
Он встал, умылся, сделал кофе и сел на балконе с кружкой. Даже вкуса напитка не почувствовал. Только в голове крутилось одно: «Буду наблюдать».
В субботу Карина привела Никиту на обед. По её словам, они решили «просто заехать, поесть у мамы и ехать на дачу к друзьям». Но Михаил настоял, чтобы сели, поболтали, чаю попили. В доме пахло тушёным мясом, специями и свежей выпечкой. Татьяна суетилась у плиты, Карина раскладывала салфетки. Никита, как всегда, в джинсах и футболке, с телефоном в руке, что-то быстро печатал.
— О, Михаил Петрович, привет! — бодро сказал он, махнув рукой. — Как смена? Не вымотался?
Михаил сдержанно ответил:
— Пока руки-ноги целы, всё нормально, — а сам пристально глядел в лицо Никиты. Тот улыбался, но в улыбке была какая-то натянутость. И взгляд отцу показался скользящим, будто уже есть, что с крывать.
— А ты что такой серьёзный? — встряла Карина, весело чмокнув отца в щёку. — Пап, ну расслабься. Сегодня же суббота. Семейный день!
— Угу, — Михаил поставил чашку на стол. — Сейчас вот посмотрим, какой он будет, этот день.
Обед начался спокойно. Никита говорил много о пробках, о своём офисе, о том, как его коллега «тормоз» срывает сроки. Карина смеялась, перебивала его, поправляла. Михаил всё слушал молча. Лишь временами задавал короткие вопросы.
— А если Карина тоже опоздает на встречу, ты тоже будешь называть её «тормозом»? — вдруг задал он.
Никита хмыкнул с показной доброжелательностью:
— Ну, Кариночка у нас умничка. Она ж всё вовремя делает. Не как там у нас один клоун…
Карина отмахнулась, но в глазах у неё что-то мелькнуло. Михаил заметил. Как и то, как Никита слишком крепко пожал ей плечо, когда она стала вставать из-за стола. Почти вдавил пальцы в кожу, как будто говорил: «Сиди». И даже склонился к уху, прошипев сквозь зубы:
— Опять ты влезла, когда я говорил.
Карина резко напряглась, замерла. Михаил это заметил. Сердце ухнуло в животе.
— Что ты ей сказал? — медленно спросил он, всматриваясь в лицо Никиты.
— В смысле? — тот обернулся с растерянной улыбкой. — Да ничего, пошутил. У нас свои приколы, да, Кариночка?
Карина натянуто улыбнулась.
— Да-да, свои шутки, пап.
Но Михаил не отводил взгляда.
— Я когда был молодой, — начал он, глядя прямо в глаза Никите, — у нас в части был один прапор. Он жене тоже прикалывался в ухо. А потом через год у нее сотрясение, сломанная скула, и «она сама упала». Вот только после второго «падения» мы его скрутили.
В кухне воцарилась тишина. Даже Татьяна, которая до этого была у плиты, повернулась с кастрюлей в руках.
Никита поёрзал.
— Ну, Михаил Петрович, вы прям как будто намекаете на что-то. Я же с Кариной на равных. Мы ж пара, не враги. Просто иногда друг друга подкалываем.
— А иногда хватаешь за плечо с силой, — сухо заметил Михаил. — И шипишь так, чтоб только она слышала. Вот только я умею замечать.
Карина вдруг вскочила:
— Пап! Перестань! Ты что, с ума сошёл? Мы нормально общались! Зачем всё портишь?
— Я не порчу, — жёстко ответил Михаил. — Я смотрю. Смотрю, как с тобой разговаривают, как к тебе прикасаются, как ты себя ведёшь рядом с ним. А ведёшь ты себя, как будто боишься что-то не так сказать.
Никита вскочил:
— Ну и всё! Ясно. Давайте тогда, я, пожалуй, пойду. Мне такое давление на дух не надо. Пошли, Карин.
— Сиди, — твёрдо сказал Михаил, глядя на дочь. — Ты взрослый человек, решай сама. Но я тебе сразу скажу: если этот человек хоть раз поднимет на тебя руку или унизит, я этого так не оставлю. И свадьбы не будет. Не будет, слышишь?
— А ты не решаешь, — бросила Карина, и в её глазах блестели слёзы. — Ты не имеешь права лезть! Я сама выбрала, это моя жизнь!
— А я твой отец! — резко сказал он, ударив ладонью по столу. — И я вижу, что что-то не так! Что ты не счастлива! А если ты боишься признаться даже себе, я скажу это за тебя!
Карина отвернулась, прижимая пальцы к губам. Никита зло бросил:
— Вам лечиться надо, Михаил Петрович. Всех подряд подозреваете. Вы ж не Бог, чтоб решать, кто кому пара. Вы просто старый таксист.
Михаил встал.
— Зато я человек, — спокойно сказал он. — А вот ты… ещё под вопросом.
Через час Карина ушла. Сказала матери, что поживёт у подруги. Михаил не стал её останавливать. Только смотрел в окно, пока она не исчезла за поворотом вместе с этим Никитой.
— Она вернётся, — шепнула Татьяна, подходя сзади. — Когда поймёт.
Михаил не ответил. Лишь медленно закрыл окно. В его груди появились тревога, гнев и странное предчувствие.
Карина ушла не к подруге, как сказала матери. Михаил знал: это было сказано наспех, сгоряча. Он не пошёл провожать, не стал ни удерживать, ни уговаривать. Сел в своей комнате у окна и просто ждал сначала звука лифта, потом глухих шагов по асфальту и хлопка двери. Когда звук машин стих за углом, Михаил встал, прошёлся по квартире и закрыл входную дверь на два оборота, как будто хотел отгородить дом от чего-то грязного и тяжёлого, что внезапно ворвалось в их жизнь.
Татьяна молча мыла посуду. Одна тарелка соскользнула, треснула о край раковины. Она даже не поморщилась.
— Думаешь, мы не перегнули? — наконец сказала она, не поворачиваясь.
Михаил стоял у порога кухни, сжав кулаки.
— Думаю, если бы я промолчал, то перегнул бы больше.
— Она уехала с ним, Миша… — Татьяна обернулась, глаза блестели, но не от слёз, а от гнева. — Значит, не поверила. Или не захотела верить. Что ж теперь?
— Теперь подождём, — хрипло сказал он. — Пусть жизнь ей покажет. Но если хоть один раз он тронет её, я... —Он не договорил. Грудь сжала резкая боль, будто внутри вспыхнуло что-то острое. Он сел за стол, уставившись в штору, шевелившуюся от сквозняка.
Прошла неделя. Михаил не звонил. Он знал, что если дочь захочет, сама выйдет на связь. Но телефон молчал. Татьяна время от времени писала Карине короткие сообщения: «Ты как?», «Нужна помощь, просто напиши», «Мы рядом». Ответов не было.
— Она не в больнице, не в морге, и слава богу, — сухо заметил Михаил, когда жена в очередной раз нервно проверяла телефон.
Две недели. Потом три. На работе Михаил стал раздражительным. Откровенно рявкал на клиентов, если те хлопали дверью или жевали в салоне. Однажды накричал на молодого парня, который назвал жену «дурой» по телефону. Парень соскочил на ходу, хлопнул дверью, пообещал оставить жалобу в службу поддержки.
— Жалуйся, — процедил Михаил, заводя машину обратно. — Только язык свой при жене так не распускай, щенок.
На четвёртой неделе Татьяна начала уговаривать мужа:
— Миш, поехали к дочке. Узнаем, где живёт. Может, у той подруги и есть. Хоть просто постоим под дверью.
Михаил молчал. Потом встал, достал с верхней полки связку отмычек, которые когда-то оставил ему сосед, уезжая за границу.
— Если не откроет, хотя бы вещи её заберём.
Объехали три квартиры, нигде им не открыли двери, пользоваться отмычками не получилось, везде были люди, еще примут их за воров.
Они вернулись домой поздно. Михаил пошёл на кухню, налил рюмку, выпил, не закусывая. Потом заглянул в комнату дочери. Там было чисто, прибрано, как в музее. Он подошёл к её тумбочке, открыл ящик, там лежал старый блокнот с цветными наклейками. Михаил перелистал: школьные записи, наброски, смешные диалоги из фильмов. На одном из последних листов, записанном уже взрослым почерком, он прочёл:
«Иногда я думаю, как это жить с мужчиной, который однажды не просто уйдёт, а разрушит тебя. Я боюсь. Но никто ведь не может гарантировать, что выбрал правильно, правда?» Он закрыл блокнот и долго сидел, сжав его в руках.
Спустя ровно месяц после ухода Карина вышла на связь. Написала сообщение матери ночью.
«Мам, я не могу больше. Прости, что не верила. Никита, действительно, мне изменяет. И да, ударил. Один раз. Но этого хватило. Я жила у него неделю, потом уехала. Сейчас снимаю комнату, работаю в цветочном киоске. Домой стыдно возвращаться. Не ищите меня, я в порядке. Пока».
Татьяна дрожащими руками протянула телефон мужу. Михаил прочёл, и глаза его остались сухими. Только подбородок задрожал.
— Где? — спросил он.
— Не написала, — шепнула Татьяна. — Но она жива, Миш. Она уже не с ним.
Михаила передернуло от того, как будто он провидец. Потом, не говоря ни слова, оделся, вышел и поехал работать. Всю ночь он возил людей, не замечая, что говорит им, куда едет. Дождь стучал по лобовому стеклу, а в голове крутилась только одна фраза:
«Домой стыдно…».
Стыдно, что не послушала, что ошиблась. И всё, чего он теперь хотел, чтобы Карина вернулась хоть на минуту, хоть в коридоре постояла...
Октябрь выдался промозглым. Мелкий дождь шел почти без остановки, не давая ни настоящей слякоти, ни сухости, просто капал, капал, будто кто-то сверху мрачно щёлкал пальцами по крышам, подоконникам и лицам.
Михаил снова начал брать ночные смены. Татьяна не спорила. Только молча ставила ему в пакет термос с горячим чаем с лимоном и клала в пакет бутерброды. Он уходил, как раньше, не попрощавшись, и возвращался под утро, когда она уже готовила завтрак. Порой он заходил в Каринину комнату, садился на край кровати, гладил ладонью подушку и тихо говорил:
— Ну что, доча. Как там ты? Кошку свою забрала? Или бросила у него? А я ведь думал… сильная ты. А оказалось, слабее, чем думал. Или, может, просто любила сильно? Вот и не сообразила сразу, с кем связалась...
Он разговаривал сам с собой. Иногда даже смеялся. Татьяна слушала всё это из коридора, не решаясь войти.
В одну из суббот Михаил поехал на дальний заказ… женщина с ребёнком, обратно через весь город. День был серый, но на горизонте пробивалось светлое облако. Едва высадив пассажиров, он остановился у автозаправки, налил себе кофе, сел в машину… и увидел на экране телефона пропущенный вызов от Карины.
Он застыл. Сердце отозвалось толчком, будто кто-то дернул за рычаг. И тут пришло сообщение: «Пап, я приду сегодня. Только не спрашивай ничего. Я просто хочу зайти на часок. Можно?»
Михаил долго смотрел в экран. Потом коротко написал: «Ждём».
К пяти вечера он уже был дома. Побрился, переоделся в чистую рубашку. Помог Татьяне нарезать начинку для пирога. Та дрожащими руками включала духовку, протирала тарелки, перечитывала сообщение снова и снова. В доме всё было будто приподнятым, как перед праздником.
Карина пришла в семь. Она постучала, как чужая. Михаил первым подошёл, открыл дверь и замер.
Перед ним стояла дочь, похудевшая, с тёмными кругами под глазами, без макияжа, в чёрной куртке и с пакетом в руке.
— Привет, пап, — негромко сказала она. — Можно?
— Конечно, — отозвался Михаил, отступая в сторону.
Она вошла. Поставила пакет в прихожей, разулась. Стояла, словно гость, которому неудобно.
Из кухни вышла Татьяна и тут же подскочила, обняла дочь, прижала к себе. Та слабо ответила, потом отошла, села на край дивана.
— Я не надолго, — произнесла она, глядя в пол. — Просто… мне нужно было сюда прийти. Чтобы… не знаю… убедиться, что вы не ненавидите меня.
Михаил сел напротив. Молча смотрел на дочь. В голове пронеслись тысячи слов, но язык будто прирос.
— Я жила у подруги, — начала Карина, перебирая пальцами край рукава. — Потом нашла комнату, в старой пятиэтажке. Работаю в цветочном киоске. Холодно, но платят нормально. —Она подняла глаза на отца. — Я ошиблась, пап. Тогда, в тот день… ты всё видел. А я не хотела видеть. Я ведь думала, если я просто буду молчать и улыбаться, всё наладится. А он... Он бил сначала по щекам, потом удары начались по спине. Я терпела. Потому что… стыдно было признать, что ты был прав.
Михаил чуть наклонился вперёд, опёршись руками на колени. Говорил медленно, хрипло:
— Я не хотел этого, только предполагал, что такое может случиться с любой женщиной… Лучше бы ошибся. Лучше бы ты вышла замуж и жила счастливо. Пусть бы мне в лицо сказали, что я старый, подозрительный… Только бы ты не плакала.
Карина слегка повеселела.
— А я зато теперь знаю, что ты меня защищал. Я тогда этого не понимала. Я ушла, как маленькая, глупая девочка, доказывать, что сама разберусь. Разобралась…
Она запнулась, вздохнула, и в голосе появилась трещина:
— Мне очень стыдно.
Михаил встал, подошёл к дочери и осторожно опустился рядом. И, не говоря ни слова, прижал её к себе. Карина не сопротивлялась. Заплакала тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, капали ему на рубашку. Он гладил её по волосам, как когда-то в детстве, когда она падала с велосипеда и коленки были в крови.
Татьяна сидела напротив, зажав платок в ладонях.
Позже, когда Карина умылась, села за стол, когда разлили чай и подали пирог, напряжение стало спадать. Карина рассказывала о работе, о старушках, покупающих цветы «просто так», о том, как однажды её позвали обратно в салон, где она раньше
Когда она собралась уходить, Михаил спросил:
— А может, останешься, дочка? Чего тебе скитаться по съемным углам, когда твоя комната пустует и ждет тебя?
Карина покачала головой:
— Пока не могу. Мне надо ещё понять себя. Но я теперь буду у вас частой гостьей. —Она ушла с теплым прощанием и обещанием прийти на следующей неделе. Михаил смотрел ей вслед из окна. А потом сказал, обернувшись к Татьяне:
— Ты была права. Надо было смолчать, тогда бы Карина жила с нами, а не где-то там…
Татьяна подошла к нему, обняла за плечи.
— Но если бы ты тогда не встал за неё, она бы не поняла, что ты ее защищал. Ты все сделал правильно. Родители чувствуют все…