Сентябрь 1941 года, мне двадцать один год, я студентка театрального училища, москвичка. Отец погиб на финской, мама инвалид. Нашей семье помогал дядя, родной брат моего отца. Это он уговорил меня поступать в театральный. «А как же мама? Мне нужно работать!» - смутилась я. «Ничего, я один, работа хорошая, прокормимся» - сказал родственник. Он знал, что меня с детства манили театральные подмостки и свет софитов. И вот я уже на втором курсе, казалось бы, радуйся да радуйся, но началась война, которая всё перечеркнула. Всё – это мою жизнь, и не только мою.
Девятнадцатого сентября мы собрались в аудитории. «Мы» - это громко сказано! Шестерых наших товарищей призвали на фронт, девять девушек ухаживали за ранеными в госпитале, так что из группы присутствовало десять студентов. Я тоже хотела к раненым, но выяснилось, что я не переношу вида крови, несколько раз падала в обморок.
- Всем здравствуйте, - поприветствовал нас преподаватель, - у кого, какие новости?
Новостей было много, девушки начали говорить наперебой, я молчала, у меня всё было по-старому.
- Послезавтра эшелон на фронт уходит, там много наших театральных, прошу прибыть на вокзал, проводить. Громких слов не надо, слёз тоже, наплакались уже их родные, - предупредил нас учитель.
- А цветы можно? – спросила Люся.
- С цветами встречать будешь! Жду всех на вокзале.
Вечером я всё обдумала. Дождавшись, когда мама уснёт, собрала сумку. Я готова.
На вокзале было многолюдно. Не все слёзы выплакали родственники тех, кто уходил на фронт. Женщины плакали, мужчины молчали. Ко мне подошёл Аркадий, мой одногруппник, его в армию не взяли из-за слабого зрения. Через толстые линзы его очков можно было рассматривать луну.
- Ты чего с сумкой? – спросил он.
- А ты подержи её, чтобы другие не спрашивали, - попросила я.
На перроне играл оркестр, люди прощались, не зная, смогут ли они когда-либо увидеться.
Поезд тронулся. Обдав провожающих паром, паровоз потащил состав. Улучив момент, я выдернула из руки моего товарища сумку, забросив её в открытую дверь товарного вагона, подпрыгнула, уцепилась за ручку, меня схватили несколько рук и втащили в вагон. На перроне раздался тревожный свисток дежурного по вокзалу, но было поздно. Я своего добилась.
Поезд выезжал из города, когда начались расспросы. «Кто ты? Зачем в вагон залезла? Куда собралась?».
- Не залезла, а меня втащили, а еду я на фронт! – ответила я.
- А с мужчинами ехать не боишься? – спросил кто-то.
- Нет. У меня вот что есть!
Покопавшись в сумке, я достала морской кортик деда.
- Кто приблизиться, того ткну! – заявила я.
- Духу хватит? – спросив, ко мне подошёл усатый мужчина.
- За себя – хватит!
- Я здесь старший, кто обидит – скажи. А это дай мне!
Ловко у него получилось меня обезоружить.
- Чей?
- Деда. Верни! – вскрикнула я, но не произвела впечатления.
- А чего без ножен?
- Не знаю! – надула я губы.
Наверное, я выглядела как маленький ребёнок, у которого отобрали игрушку.
- Чего на фронт рвёшься? Погиб кто?
- Не сейчас. Отец в финскую.
- Там садись, на следующей станции разберёмся.
- А когда она будет?
- А кто знает.
Поезд стучал колёсами на стыках, один из бойцов играл на гармошке, кто-то тихо напевал незнакомую мне песню.
- Возьми и спрячь, - старший вагона протянул мне кортик, я обмотала его лезвие тряпкой.
- Нельзя так с оружием, это тебе не кухонный нож!
- У меня другого ничего нет.
- А давай я тебе помогу? – предложил боец, лежащий на нарах рядом.
- Чем? – удивилась я.
- Ножны сделаю.
- Из чего? – рассмеялась я.
- Это моя забота. Давай, - боец протянул руку.
Я посмотрела на усатого, тот кивнул.
- Ты где училась? – спросил меня старший вагона.
- В театральном.
- Артистка, значит?
- Если Вам так удобно, то да.
- И где ты воевать хочешь?
- Я не привередливая, куда направят.
- Ну, ну, - то ли согласился, то ли возразил старший вагона.
Прошёл час, потом второй, а остановки не было, наоборот, поезд увеличивал скорость, наверное, там, где это было возможно. Я сидела на нижних нарах, держа свою сумку на коленях.
- Ложись, отдохни, литерным идём. Остановка не скоро, - сказал мне усатый.
- Вас как зовут? Простите, что я к Вам на «ты» обратилась.
- Зовут меня Корчий Дмитрий Степанович, по-военному - сержант, больше тебе знать ничего не надо.
- Товарищ Дмитрий Степанович, мне в туалет надо! Боюсь, не стерплю!
- Колов, Петров, прикройте артистку шинелями! – скомандовал сержант.
Бойцы были рады стараться, растянули свои шинели.
- Вы чего харями к девушке повернулись?!
Сержант добавил ещё несколько слов, значение которых я не знала, но они заставили бойцов отвернуться. С трудом, но я сделала своё дело. Стыдоба-то какая!
Уже начало темнеть, в вагоне зажгли керосинку, света мало, но свои руки видно. На несколько ящиков положили с нар доски, получился стол. Каждый выкладывал на него свои припасы, я в стороне не осталась. Колбаса, варёные яйца, хлеб, сало. Собираясь в дорогу, я взяла ровно половину того, что было дома.
- А хорошо в Москве живут! – сказал боец.
- А ты в деревне плохо? – спросил его сержант.
- Да уж похуже.
- А покажи-ка свой сидор!
- Нечего там смотреть, худой он.
- Такой худой, что ты под шинелью хрустишь? – спросил его кто-то из бойцов, вызвав смех присутствующих.
- Показывай! – приказал сержант.
Боец недолго сопротивлялся, выложил на стол яблоки, сало, картошку, хлеб, две каральки кровяной колбасы, те же варёные яйца.
- Не правильно это харч от товарищей хоронить! – сказал боец с наколотыми на тыльной стороне ладони буквами.
- А ты что на стол положил?! Корку хлеба, на которой плесень уже неделю?!
- А у меня больше нечего нет. Поделюсь последним, а ты гнида!
Назревала драка. Сержант достал из кобуры револьвер.
- Кто дёрнется – пристрелю! Право у меня на это есть! Ужинать, вот мой приказ!
Отрезав от моей колбасы хороший кусок, отложив хлеб и два варёных яйца, сержант приказал мне это убрать в сумку. «Кто знает, что дальше будет. Прибери» - сказал он.
«Дальше!». Хорошо ему, военному, наверняка знает, куда мы направляемся! Ночью я спала под боком у сержанта, чувствуя себя в полной безопасности. Утром тот боец, что вызвался помочь мне с кортиком, протянул его в ножнах из кирзы, видимо остался сапог от прошлых пассажиров.
Утро началось с двух неожиданностей. Первой была пропажа моей сумки, второй, что поезд стал двигаться очень медленно, вот-вот остановится.
- Дмитрий Степанович, у меня сумка пропала! – сказала или по-военному доложила я старшему.
- Кортик где?!
- Здесь, я его под кофту спрятала.
- Молодец. А сумку…
Слова сержанта заглушил грохот вагонов, мы остановились. Снаружи послышались приказы выйти из вагонов.
- Здесь будь, не приехали мы ещё. Спрячем тебя, - прошептал сержант.
Бойцы забросали меня вещмешками и шинелями, а сами вышли из вагона.
Ожидал кто этого или нет, но вагоны, в которых ехали красноармейца стали досматривать. Очевидно, то, что меня обнаружили. Поставили в конце строя пассажиров моего вагона. К нам подошла полная женщина в форме. Портупея на её животе едва сходилась. Подходя к бойцам, она спрашивала: «Сыпь, понос, покраснения, выделения?», будто и слов других не знала. Дошла очередь и до меня. Я стояла в окружении двух автоматчиков, со мной она уже не была так вежлива как с бойцами.
- Что, мужиков захотелось? – спросила эта баба.
- На фронт еду, – ответила я, пряча свой взгляд.
- В вагоне с тридцатью мужчинами! Цела хоть?
- Цела.
- Артистка она, - сказал кто-то из бойцов.
- Шутник? – женщина подошла к говорившему так близко, что их кончики носов прикоснулись друг к другу.
- Еврей, - смеясь, ответил боец.
- Одно другому не мешает. Ты, артистка, иди вдоль поезда, поедешь в санитарном вагоне.
- А как Вас зовут? – спросила я.
- Военврач Смирнова. Иди.
Мне показалось, что для меня всё закончилось хорошо. С поезда не сняли, кортик не отобрали. Бросив прощальный взгляд на сержанта, я пошла в поисках санитарного вагона.
Санитарный вагон был обычным пассажирским, я в таком ездила, когда сопровождала маму на лечение, только в нём отсутствовали перегородки купе, сиденья для пассажиров.
Пришла военврач Смирнова. Первым делом позвала меня к себе, у неё было отдельное купе. С наслаждением расстегнув портупею, она устроилась всем своим весом на полку.
- Говоришь, на фронт едешь? – спросила она, отпив из гранёного стакана жидкость похожую по цвету на чай, но пахнущую алкоголем.
- Еду, - согласилась я.
- А почему в военкомат не пошла?
- Ходила. Сказали, что нужно дежурить на крышах, а мне большего хотелось.
- А почему артистка?
- Я студентка театрального училища.
- У меня служить будешь!
Ночью девушки-медсёстры, с которыми я находилась в одном вагоне, рассказали мне, что военврач Смирнова до войны лечила заключённых где-то на севере.
Всю ночь наш вагон одиноко простоял на какой-то станции. Мы с девушками спали на полу, подстелив у кого что было, я лежала на голых досках пола.
Утром пришли красноармейцы, они были одеты в довольно таки поношенные гимнастёрки и штаны, поясные ремни и звёздочки на их пилотках отсутствовали. Что это было за подразделение, я так никогда и не узнала. Пришли бойцы не с пустыми руками, они принесли доски, гвозди инструмент. Под грозные окрики своего командира, принялись сколачивать трёх этажные нары, вместимость вагона выросла вдвое. На обед у нас была каша, её принесли два бойца в большом железном термосе, досталось всем.
В вагоне стучали молотки, поэтому я не сразу поняла, что снаружи что-то происходит. Лишь когда услышала крик «Воздух», посмотрела в окно. На железнодорожной насыпи лежали люди, многие закрывали головы руками. В метрах двадцати от нас паровоз тащил состав, вдруг прямо перед ним поднялась земля, паровоз съехал с рельс и стал заваливаться на бок, увлекая за собой вагоны. Крик стоял страшный! Кто-то толкнул меня к выходу, я повиновалась, но, запнувшись о лежавшее на полу тело медсестры, упала. Меня поставили на ноги и снова толчок в спину, а потом пинок в мягкое место моего тела и вот я лечу в открытую дверь. Упав на камни, разбила колени, хотела стряхнуть с них пыль, но чьи-то сильные руки перетащили меня через рельсы и прижали мою голову к камням насыпи. Вой самолётов, грохот взрывов, крики боли!
Наверное, я потеряла сознание, потому что перестала слышать. Руки на моей голове стали вялыми, я осмотрелась, то что я увидела, навеяло на меня такой страх и ужас, что мне отказались повиноваться руки. Я беспомощно лежала на камнях, думая о том, что лучше бы дежурила на крыше своего дома в Москве. Слух вернулся, я услышала, что кто-то совсем рядом зовёт меня.
- Сестричка, перевяжи!
Я посмотрела налево, потом направо, увидела бойца, из его правой ноги торчал большой кусок дерева.
- Я не смогу, я крови боюсь! – отказалась я.
- Но сейчас ты же её видишь!
Лучше бы боец молчал, я потеряла сознание, но он вернул меня в бытие, похлопав по щекам.
- Тащи! Мне самому никак! – приказал он мне, показав свои ладони, они были изрезаны стеклом, не хватало нескольких пальцев.
Я взялась на деревяшку и потянула. Боец закричал, я испугалась, что сделала ему больно.
- Тащи, с..а!
Ну, как знаешь! Выдернула я его «занозу», пошла кровь, у меня перед глазами всё поплыло.
- Эй, сестричка! Ещё перевязать надо! Пакет в правом кармане.
Нашла я пакет, перевязала, как учили в школе.
- Спасибо тебе, прости за ругань!
- Руки давай.
Остатками бинта я забинтовала ладони бойца. Что было дальше, я помню с трудом. Всё было как в тумане. Я куда-то шла, помогала перевернуть человека, бинтовала, бинтовала.
Когда улеглась суета и мы погрузили раненых на две открытые платформы, я вдруг обнаружила, что нет кортика. Сев на землю, я расплакалась.
- Ты не это ищешь? – спросила одна из медсестёр, - показывая мне кортик.
- Это! – я была готова расцеловать девушку.
- Видела, что у тебя он выпал, под рельсу спрятала.
- Спасибо тебе!
- Что там у вас? – раздался из-за моей спины голос военврача Смирновой.
- Моё это! – чуть ли не крикнула я.
- Сделаем так. Сейчас мне его давай, а обживёшься вещмешком – верну.
С большим сожалением я отдала ей кортик. Вещмешком я обжилась, как выразилась военврач, уже вечером. Не знаю, чей он был, хозяина не искала. Кроме пары портянок, гимнастёрки и пилотки в нём ничего ценного не было. Смирнова вернула мне кортик, как и обещала.
- Видела тебя при бомбёжке. Молодец! Будет с тебя толк. Обучим и воюй, а пока переоденься, нечего светить тем, чем не надо.
От моего платья и кофты остались только названия. Военврач дала мне гимнастёрку и юбку, чуть позже я их немного ушила, а вот с мужскими ботинками было сложнее. Они мне были великоваты, пришлось напихать в их носы тряпок. С ноги не сваливаются и ладно. Красноармейцы закончили нары, заделали окна, и мы ночью поехали.
1980 год. Встав рано утром, я достала из шкафа своё самое нарядное платье. На перекладине, с краю, висел мой жакет, который я надевала 9 Мая. Блеснули металлом медали, два ордена. Я провела по ним рукой и как в кино передо мной прошли кадры моей военной службы. Я поторопилась. В девять утра в театре состоятся торжественные проводы меня на пенсию. Я чувствовала себя совершенно здоровой, но подвели ноги. Наш режиссер настаивал на «живых» спектаклях, нужно было постоянно двигаться по сцене, но последние два года мне это давалось с трудом, сказались ранения. Я приняла решение уходить из театра. Меня отговаривали, предлагали сидячие роли, но я отказалась.
Торжественное мероприятие в театре прошло хорошо. Было много цветов, пожеланий, признаний в любви как к артистке. Вернувшись в свою квартиру, я снова ощутила одиночество. Мужа похоронила четыре года назад, дети разъехались. Старшая дочь уже давно звала к себе, пришло время согласиться, буду воспитывать внуков.
Елена Сергеевна Скробова скончалась в 1989 году. Похоронена в городе Новосибирске. В последний путь её провожали аплодисментами. Лучшая награда для артиста.