Все части повести здесь
– Да ты что? Чего хорошего-то ты в нем нашла? Он же тебя на дно тянет!
– Мне кажется, это прекратится, когда мы поженимся...
– Да ты что? Брак, Фиска, это не более, чем штамп в паспорте. А отношение оно таким же и останется.
– А я, Рая, верю, что у нас все еще хорошо может сложиться.
В конце марта, поздним вечером, когда девочки собирались укладываться спать, в окно внезапно раздался стук.
– Кого это там несет в такую поздноту? – испугалась бабушка.
– Младенец, что ли, плачет – неуверенно произнесла Вика.
Лилю же как ветром сдуло во двор, а вернулась она в сопровождении матери с Олежкой на руках, закутанным наспех в какое-то одеяло.
Часть одиннадцатая
Конечно, жизнь у бабушки была несравнима с жизнью дома, рядом с непонятным и неприятным Анатолием и матерью, которая во всем шла у него на поводу. Тихая, спокойная обстановка, мурчащая Муся рядом, простые домашние дела, – зимой их было немного - теплая, уютная бабуля, которая поцелует на ночь, прижмет к себе, спросит, как прошел день и терпеливо выслушает рассказы сестер о том, что было в школе. Девочек по окончанию учебы всегда ждал вкусный горячий обед, и они вовсю старались сделать что-то хорошее для Марии Ивановны, только бы снова не оказаться рядом с матерью в ставшем таким чужим и неуютным, доме.
Но несмотря на то, что все было хорошо у них, и учебу они с Викой подтянули очень быстро, и высыпались теперь, и не пахло от их одежды теперь ни запахом табака, который пропитал весь дом, ни запахом алкоголя, сердце Лили все равно болело. Ей было жаль оставшегося дома брата и Тимку, да и мать, которая стала целиком и полностью зависима от мнения и действий Анатолия, тоже.
Тем более, что по поселку снова ходили слухи один чуднее другого – Колька Фролов, например, рассказал, что как-то раз Фиска отказалась пить с ними, сказала, мол, не хочу. Так Анатолий тут же, без слов, заехал ей кулаком в глаз. Женщина тогда больше недели не выходила из дома.
Тимка же говорил, что закончит этот класс, и поедет в город – поступать в училище, а жить будет в общежитии. Он тоже изменился, когда девчонки покинули дом. Лиле казалось, что стал Тимка более злым и агрессивным, и ничего удивительного она в этом не видела – обстановка в доме и поведение его отца целиком и полностью способствовали тому, чтобы подросток «зеркалил» своим поведением то, что происходит вокруг него. От одноклассниц она слышала, что Тимка связался с нехорошей компанией в их поселке. Компанию эту все избегали – подростки могли и избить, и деньги отобрать, и обидеть тех, кто младше. Ни раз жаловались на них местному участковому, Забелину, но тот не спешил разгонять шпану и принимать против них какие-то меры – боялся, что станут после этого «тиранить» его дочь, которая тоже была школьницей.
Еще поговаривали, что Тимка попросил у этой компании защиты, и когда в очередной раз Анатолий пытался поднять на сына руку, его сильно избили в проулке, отобрав две бутылки водки и деньги, да еще и пригрозили, мол, тронешь еще раз сына – вообще убьем. Больничный Анатолий брать не стал, отлеживался дома, залечивая побои и кое-как отпросившись у хозяина фермы. С должности бригадира его скоро понизили до обычного мастера, поставив на его место молодого Арсентия Печкина, и Анатолий бубнил по этому поводу, что старые кадры хозяин не ценит. На самом деле хозяин понизил его только потому, что стал замечать, как тот приходит на работу с похмелья. Понижение и вовсе озлобило Анатолия – он покрикивал на жену больше обычного и всю свою злость вымещал теперь только на нее. Покой у Анфисы был только тогда, когда он задерживался допоздна на работе, и домой являлся, когда все в доме уже спали.
Редкие встречи Анфисы с подругой Раей Величкиной тоже теперь не обходились без бутылки, только вот Рая пила вино, и Анфисе приходилось с этим мириться. Кроме того, Рая устроилась работать на эту же ферму, потому и виделась с подругой редко. Конечно, во время этих встреч все ограничивалось только бутылкой вина – подруга Анфисы, в отличие от нее, умела себя контролировать.
– Нафиг мне не сдалось то замужество – испуганно хлопала она своими большими глазами небесно-голубого цвета – смотрю на тебя, подруга, и страшно становится. То битая ходишь, то пьяная, и ребенок еще больной.
– Да ну тебя! – махала рукой Анфиса – мужик бьет – значит любит. Пьем мы не так много, а Олежку лечим.
Рая только усмехалась на эти ее слова:
– И зачем она нужна, такая любовь? И не заливай ты – не лечите вы ребенка! Все в поселке говорят, что к врачу на плановые осмотры не ходите. Ох, Фиска, бежала бы ты от него, пока он тебя вообще не убил!
– Рай... Я замуж хочу за него...
– Да ты что? Чего хорошего-то ты в нем нашла? Он же тебя на дно тянет!
– Мне кажется, это прекратится, когда мы поженимся...
– Да ты что? Брак, Фиска, это не более, чем штамп в паспорте. А отношение оно таким же и останется.
– А я, Рая, верю, что у нас все еще хорошо может сложиться.
В конце марта, поздним вечером, когда девочки собирались укладываться спать, в окно внезапно раздался стук.
– Кого это там несет в такую поздноту? – испугалась бабушка.
– Младенец, что ли, плачет – неуверенно произнесла Вика.
Лилю же как ветром сдуло во двор, а вернулась она в сопровождении матери с Олежкой на руках, закутанным наспех в какое-то одеяло. Анфису трясло – она была в одной ночной рубашке, заляпанной грязью вперемешку с ее же кровью, лицо было грязным, нос разбит, под глазом и на скуле – синяки.
– Боже! – Мария Ивановна прижала руку к груди – боже, это что же творится?
Анфиса отдала ревущего Олежека Лиле, а сама, дрожа, спросила:
– Мама, не пустишь ли переночевать? Тимки нет опять, уехал куда-то в город, а Анатолий выпил и разбушевался, избил меня, выгнал на улицу.
– Беда, ох, какая беда! Сами толком не живете, и дети страдают! Иди вон, в баньку-то, теплая она еще, помойся и дитенка вымой. Я вам в комнате на диване постелю.
Лиля увела в комнату испуганную Вику, сама помогла матери собраться в баню, достала ей полотенце из комода и чистую бабушкину ночную рубашку.
– Я завтра за твоими вещами схожу – пообещала она матери – меня он побоится тронуть.
Ночью, мучаясь от того, что не могла уснуть, Лиля слышала, как мама с бабушкой тихо разговаривали на кухне, бабушка увещевала мать в чем-то, а та плакала и что-то говорила, стараясь в чем-то убедить Марию Ивановну.
Будучи пока еще наивной девочкой, – Лиле летом должно было исполниться четырнадцать – она думала, что после такого мать уж точно не вернется к Анатолию. Она сходила за ее немногочисленными вещами, – того дома не было как раз – и вещами брата. Но прошло три дня, и Анатолий заявился к бабушке. Лиля подозревала, что он специально выжидал, когда бабуля уйдет в магазин, иначе она бы его точно на порог не пустила, да и больше того, погнала бы поганой метлой. Предвидя это, Анатолий дождался, когда она уйдет, и пришел. Они долго разговаривали о чем-то с матерью во дворе, вид у мужчины был виноватый, и Лиля, беспокоясь, все поглядывала в оконце, готовая в любой момент броситься на защиту матери.
Но вот разговор был закончен, и Анфиса вошла в дом. Не глядя на дочь, опустив голову, начала собирать вещи в хозяйственную сумку. Она даже дышать перестала, глядя на маму, которая собирала брата, потом спросила:
– Мам... Ты что... Ты... простила его, что ли? Или он ушел из дома?
Мама молчала, и Лиля с холодом в душе и сердце поняла, что она возвращается к Анатолию.
Когда вернулась бабушка, их уже не было, и она все поняла по глазам внучки.
– Плакала, что ли? – спросила у нее – никак, Анатолий был и мать с ним ушла?
Лиля кивнула, и Мария Ивановна обняла ее:
– Ну вот что, что должно произойти, чтобы она одумалась наконец-то? Неужель только беда какая вправит мозги этой неумной?
... Павел все никак не решался поговорить со своей женой о девочках, своих дочерях. Но сегодня Татьяна сама спросила у него:
– Паш, ты уже месяца два, как сам не свой... По работе вот мне жалуются – рассеянный стал, забываешь много чего. Что случилось?
Татьяна была женщиной жесткой и властной. Но сейчас, сидя дома с ребенком, она словно бы немного смягчилась сердцем, стала внимательнее к мужу, а уж ребенка, сыночка их, которого назвали Макаром, и вовсе любила, холила и лелеяла так, что Павел ворчал – вырастит она из него девку, но никак не парня.
Посмотрев на свою хрупкую, маленькую жену с белокурыми волосами и яркими, выразительными глазами, и вспомнив Анфису, – он видел ее из машины, когда в последний раз ездил к матери перед Новым Годом – Павел вздрогнул. Какой все-таки разительный контраст между Татьяной и той Анфисой, какой она стала сейчас!
– Я, Таня, о дочках своих думаю... Я перед ними виноват, не сладко им живется...
И он рассказал ей о том, какой образ жизни ведет сейчас его бывшая жена, а потом спросил, могут ли девочки немного пожить у них. Выслушав его рассказ, Татьяна ответила:
– Паш... ну, вот зачем тебе эта ответственность? И мне? У нас же сын с тобой, а тут в дом придут девочки, которые... ну... Паш, откуда ты знаешь, раньше, да, они были послушными, хорошими девочками, а сейчас, под влиянием поведения своей матери... Я не хотела бы, чтобы у нашего сына были такие сестренки.
Он некоторое время смотрел на нее, словно ждал, что она изменит свое мнение, а потом сказал:
– Ладно, я тебя понял, Таня.
Не мог он, не мог настаивать. Жил в ее доме, зависел от нее, очень сильно был привязан к сыну... Да, жалко дочерей, но сейчас он точно ничего не мог поделать, а потому приходилось мириться с тем, что есть, спрашивать разрешения у жены почти на каждое свое действие...
... Довольно скоро до Павла дошли слухи, что дочери его живут у Марии Ивановны. Он общался с теми своими друзьями, что жили в Подпечинках, они-то и сказали ему эту новость. В тот же день приехал к матери, подгадал так, чтобы с утра, когда девочки в школе.
Увидев ее, пришел в ярость – как всегда, спокойная, еще спрашивает, чего это он вдруг примчался.
– В дом не пригласишь? – спросил хмуро.
– У меня не убрано. Давай вот, на лавочку присядем. Не ждала я твоего приезда.
– Ты почему мне не сказала, что девочки у тебя живут?
– А зачем тебе это? Ты самоустранился, тебе и дела нет до дочек.
– Мама! Я алименты на девочек вообще-то плачу! А тут получается, что я содержу новую семью Анфисы. Она ведь те алименты-то наверняка тебе не отдает.
– Ты прав, не отдает. Мы с ней так договорились. Это мой откуп за девочек.
– Мама, это МОИ деньги!
– И хочу напомнить, что это ТВОИ дочери!
– Я сегодня же заявлю об этом, куда надо и прекращу платить этой алкоголичке!
– Нет, ты этого не сделаешь! Потому что пострадают в первую очередь дети! Твои дети, Павел! Анфиса тут же заберет их у меня, как только ты прекратишь переводить ей деньги.
Павел некоторое время молчал, а потом сказал:
– Я что-нибудь придумаю. Так дело не пойдет – почему она должна получать алименты, если дети с ней не живут.
В середине мая, когда Анфиса с нетерпением потирала руки, готовая получить деньги, отправленные Павлом за очередной месяц, перевод ей не поступил. Со сберкнижкой она отправилась в местное отделение банка в поселке, которое открыли совсем недавно, но сотрудница из местных, молодая, бойкая Анюта, недавно закончившая техникум в городе, и выучившаяся на бухгалтера, покачала головой:
– Нет вам ничего, Анфиса Николаевна.
– Как это нет, ты глаза-то разуй, посмотри хорошенько!
Аня даже рассердилась:
– Вы может на мое место работать сядете? Я говорю вам – нет ничего! Узнавайте у того, кто вам переводы отправляет!
Разочарованная Анфиса отправилась домой, а вечером пришла к Марии Ивановне.
– Что-то от Пашки алиментов нет. Трудности у него, никак?
– Алименты он теперь мне переводит – спокойно сказала та – а тебе просил передать, что если ты решишь у меня девочек забрать – он сразу подаст жалобу участковому и в органы опеки, чтобы проверили, как вы живете со своим Анатолием. Так что смотри, Анфиса, не рыпайся, сюда и врачей подключим из поликлиники, которые сами за тобой бегают и уговаривают, чтобы ты ребенка на плановый осмотр привела. Отберут и Тимофея, и Олега, может, им в детдоме-то лучше будет... Понятно ли?
Несолоно хлебавши, Анфиса отправилась домой, а Лиля, слышавшая разговор из своей комнаты, облегченно вздохнула. Мария Ивановна подошла к внучке и обняла ее.
– Ну вот, Лилечка, ушла она. Не дам я вас с Викой в обиду.
Узнав о том, что алиментов больше не будет, Анатолий бушевал так, что соседи были вынуждены вызвать милицию.
Прошло дня три, и Лиля внезапно вспомнила, что забыла забрать из дома ту серию книг, которую дарила ей бабушка на день рождения. Эти книги стояли не в ее комнате на полке, а в большой – в шкафу. Кроме того, ей хотелось увидеть Олежека и Тимку. Она отправилась домой, очень надеясь на то, что Анатолия не будет, и ей повезло – его действительно не было. Недовольная, хмурая мать стирала во дворе белье. Лиля прошла в дом, затем в большую комнату, открыла стеклянную дверцу шкафа и поняла вдруг, что книг, подаренных бабушкой, нет. Пошла в комнату, в которой они когда-то жили с Викой, надеясь найти книги там, но также их не обнаружила.
Хотела уже было выйти, но повинуясь какому-то порыву, выглянула за окно. Лилии, которые они когда-то сажали с сестрой, должны были уже вытянуть свои стройные стебли навстречу солнцу. Но она их не увидела. На том месте все было вытоптано и разворочено, словно рылись сотни кротов. Стебли цветов валялись на земле то тут, то там, вырванные с корнем и переломанные.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.