Предыдущая часть:
7
Осенью полковой врач Милевич объявил на общем построении части, что с понедельника, при военном госпитале в Тбилиси, начнётся для лётно-подъёмного состава медицинская комиссия, которая будет определять дальнейшую пригодность к полётам. Все знали, срок годности постановления прошлогодней комиссии истекает и, если его просрочить, к полётам тебя не сможет допустить даже главный маршал авиации.
- В понедельник, - продолжал объявлять Милевич, вытирая платком огромную лысину, - поедут в город первая и вторая эскадрильи, а во вторник - четвёртая и третья. Предупреждаю, у товарищей с повышенным давлением крови - алкоголь должен быть полностью исключён! Ни вина, ни пива, ни водки… За мной потом - не бегайте и не упрашивайте, если кого отстранит комиссия от полётов; я вас - предупредил…
Лётчики дружно рассмеялись - знали и это: начнутся новые поездки в госпиталь, перепроверки, а если уж врачи за кого зацепятся, усомнятся, то и грамма ответственности на себя не возьмут. Положат в госпиталь на исследования - бывает, что и на месяц, и 2, а потом спишут с лётной работы на землю, чтобы не возиться с тобой, такое тоже не исключено. Так что, если хочешь летать, лучше не рискуй в духане своим давлением.
Не смеялись в строю только те, кто из-за повышенного посещения духанов находился у медиков уже на крючке, попав в список лиц, допущенных к полётам с предельно допустимыми показателями, да Николай Лодочкин, не хотевший больше летать из-за пережитого в последнем полёте ужаса. Этот даже обрадовался, вспомнив, как стал свидетелем списания с лётной работы лётчика-истребителя только за то, что однажды пожаловался своему врачу на головокружение на большой высоте. И хотя, как он рассказывал, чувствовал себя потом в полётах нормально и никаких жалоб больше не предъявлял, полковой врач упёк его в госпиталь на исследования. Анализы ничего плохого в состоянии здоровья не показали, однако никто из членов лётно-медицинской комиссии не решался поручиться за то, что с лётчиком ничего не случится и впредь. В случае повторного головокружения на высоте и гибели пилота вся тяжесть обвинений ляжет на врачей, разрешивших ему летать после такой жалобы. Николай оказался с этим лётчиком в одном кабинете именно в такой момент, когда тот выходил из себя, доказывал, что здоров и проклинал день и час, когда имел неосторожность довериться своему бюрократу врачу. Всё было напрасно, заветного "годен к лётной работе без ограничений" в медицинскую книжку истребителя не вписали. В присутствии Лодочкина председатель врачебно-лётной комиссии заявил:
- Если б у тебя - не голова, а что другое, ещё можно было бы как-то проверить. Зрение, слух, сердце - это мы можем. Но проверить голову - медицина, голубчик, пока бессильна.
И парня списали. Его одиссею Николай узнал от него уже в коридоре, когда вместе курили и матерились в адрес "проклятых коновалов". Теперь же, вспоминая обо всей этой истории, Николай прямо обрадовался открытию, пришедшему на ум: "Вот и мне надо пожаловаться на голову! Случай сам плывёт в руки, ничего другого мне не придумать. Найдут лётчика, который согласится со мной летать, тогда уж точно будет конец! Русанов - хоть летает без страха, а если пришлют в полк сопливого новичка?.."
После полёта на одном моторе Лодочкин каждый раз только и думал о возможной гибели. А вылеты на спецзадания были чуть ли не каждый день. "Умирать" каждый день ещё до вылета было невыносимой пыткой. Он сделался суеверным, и 10-й дорогой обходил в Лужках чёрных кошек; идя на аэродром, следил, чтобы на винты их самолёта не сел какой-нибудь дурной воробей, смертельно боялся, чтобы официантка Валя, приехавшая в Лужки из Коды, не сказала в столовой ему или Русанову "до свидания". И всё равно каждый раз ему казалось, что очередной вылет - последний. Садясь в кабину, он незаметно от Русанова крестился, потому что где-то слыхал, что это может спасти. Однако мнилось, что разобьётся раньше, чем удастся списаться на землю – всё не решался признаться, что боится летать. Как о таком скажешь? Весь полк смеяться начнёт. Ожидание выматывало. Он худел, терял аппетит. И жизнь - сплошная му`ка, и смерти боялся. А после штопора, наверное, признался бы во всём сразу, если бы Русанов не отказался летать с ним.
И вот выход, наконец, найден. Сказать только Милевичу, что в отпуске зимой упал с мотоцикла, ударился головой обо что-то. Думал, что ничего, а теперь вот стал замечать головокружения на высоте, и всё хуже и хуже. Решил сознаться, пока не дошло до беды. Надо бы, мол, подлечиться…
Лодочкин хотел уже направиться к Милевичу в полковую санчасть, но остановился. Ну, спишут на землю, а дальше что? Демобилизация - и в разнорабочие? Гражданской специальности нет, значит, нет и перспектив на нормальную жизнь. Даже в артель, где работал отец, не сунешься, все там уже знают…
- Привет, Николай!
Лодочкин остановился - перед ним был Тур.
- Здравия желаю, товарищ капитан!
- Что это с тобой? - участливо спросил Тур. – Лица на тебе нет…
- Да вот… - замялся Лодочкин, - Милевич объявил про медкомиссию через несколько дней, а у меня - голова что-то стала кружиться в полётах на высоте.
- Боишься, могут списать?
- Боюсь, товарищ капитан. Куда я в гражданке без специальности?
- Понимаю… - протянул Тур озабоченно. - Ты – вот что: заходи ко мне домой вечерком, ладно? Есть одна мысль… Если тебе это подойдёт, там всё и обсудим.
Обсуждали за бутылкой коньяка. Обсасывая дольку засахаренного лимона, Тур проговорил:
- Есть у меня одна мыслишка… Наш заведующий клубом должен пойти скоро на повышение. Не возражаешь, если я буду рекомендовать на его место тебя? Списывайся, не бойся!
- Да ну?!. - изумился Лодочкин.
- А что? Работа – там тихая, спокойная. Оклад, правда, меньше, но ведь не на много! Каких-то 100 рублей всего потеряешь. Зато рост - до капитана, как у командира звена. Быстрее своего лётчика вырастешь. И вообще на партработе не засохнешь, никто ещё не жаловался.
- Это верно, - кивал Лодочкин. - Вон они, живые примеры: Шаронин, Одинцов, да и другие - половина лётного состава полка никак не может дорасти до капитанов.
- Ну вот, значит, согласен?
- Ещё бы! Если только получится, вовек не забуду вам этого.
- Раз так, значит - дружба? Держи "пять"! – Тур протянул Лодочкину пухлую руку. - В таком случае покажу тебе кое-что… - Он направился к книжному шкафу и вернулся оттуда с листом ватмана. Расстелив его на столе, продолжил: - Это – моя карт-схема. Кружочек вверху – командир дивизии. Линии от него… - Тур принялся объяснять смысл своей схемы.
- Потрясающе! - восхитился Лодочкин.
- Понял, да? Уловил? Молодец, Коля! - Тур потрепал Лодочкина по голове. - Советую и тебе: заведи! Наблюдай жизнь и вноси её в свои кружочки, соединяй их. Ох, как может это тебе пригодиться!..
Сидели за столом долго. Жена Тура выставила им жаркое, банку грибов, и всё было так хорошо, так по-домашнему, что впервые за всё это тяжёлое время Лодочкин чувствовал себя словно в родной семье. На душе стало легко, будто из-под расстрела амнистировали. И милыми, хорошими показались ему и хозяева, и их сынишка, и стены с коврами, полированный стол, абажур над столом - из тёплого оранжевого шёлка, с кистями. Уютно как!
Пожалев о том, что нет семьи у самого, и что нет в Советском Союзе публичных домов - куда вот деваться холостякам в таких медвежьих углах, не жизнь, а мучение, вечная неудовлетворённость, вечное желание – он поднялся и стал прощаться. Сначала пьяно благодарил за всё, а потом пожаловался Туру:
- Должен же быть какой-то разумный выход!..
- Ты о чём? - не понял его хозяин.
- Разве я виноват, что не получается с женитьбой никак. А женщин - нет, пойти здесь - некуда. Раньше вот - были бардаки… А теперь как?
- У-у, да ты, я вижу, окосел совсем! Ладно, поговорим об этом в другой раз. А пока, действуй, как договорились. Я даже рад, что ты в моё подчинение перейдёшь. У меня есть племянница незамужняя… Приглашу в гости, приедет - посмотришь. Понравится, может, и женишься, будем родственниками.
- Согласен, - проговорил Лодочкин заплетающимся языком. И вдруг забеспокоился: - А это точно, что завклубом уйдёт?
- Митрохин? - Тур усмехнулся. - Так ведь можно и ускорить - помочь, как говорится. Неплохой парень, но… - Тур прищёлкнул языком. - Не умеет ладить с начальством. Это ведь я предложил его кандидатуру на повышение. Больно горячий, въедливый. И библиотека ему в клубе не теми книгами укомплектована, и лекции для солдат читают не те, что нужно, в общем, и то, и сё. Да и жизнь для него… Он её всё больше по книжкам меряет. А она, дорогой мой, не по книжечкам течёт, нет! Жизнь - штука сложная, с ней, брат, надо аккуратно…
8
Русанов тоже относился к жизни с позиций романтики. Между частыми дежурствами он ходил по знакомым и выпрашивал себе для чтения книги, журналы. Ездил по воскресеньям за книгами и в город, покупал в магазинах, у букинистов. Чтение стало неутолимой страстью - куда девать столько свободного времени!.. Читал и дома, и на дежурствах - с новым штурманом дело затянулось похоже надолго. От книг в комнате уже негде было поворачиваться, столько навёз он их из города. Даже терпеливый Ракитин, любивший повозиться с гантелями по утрам, начал ворчать: "Куда тебе столько? Смотри, мозги не свихни!" Однако же любил почитать и сам, если погода на дворе портилась.
В день, когда Милевич объявил на общем построении о медицинской комиссии, погода с утра была ещё сухой, погожей. А потом вместо летящей по небу золотистой паутинки поползли с гор низкие серые тучи, и задождило, казалось, надолго и по-осеннему. Русанов дежурил по аэродрому, читал и только вздохнул, когда в окне дежурной комнаты потемнело, а по стёклам нудно забарабанил дождь. К вечеру настроение упало совсем. И так ничего отрадного, а тут ещё и погода давила на психику. Еле дождался смены.
На аэродроме никого уже не было, и стемнело. Начальник нового караула выставил везде часовых, когда Алексей пошёл в гарнизон, чтобы сдать пистолет. Сверху сыпало, моросило - не воздух, а сплошная водяная пыль кругом. Хотелось в тепло, домой. Думалось под дождь тоскливо, когда шёл через раскисшее потемневшее поле. Мерещились какие-то шорохи отовсюду, тени. Поэтому даже вздрогнул, когда услыхал перед самой казармой из темноты:
- Русанов!
Подошёл - стоит "Пан".
- Ну, что, Алексей, хватит нам воевать, а? И ты устал по нарядам ходить, и мне надоело тебя гонять.
Русанов смотрел, не понимая: чего хочет? И так и не поздоровался: свидетелей нет, хрен с ним, с уставом - противно всякой мрази отдавать честь, да ещё в темноте.
- Люди ведь мы, а? - продолжал Сикорский. - Может, зайдёшь ко мне - посидим, поговорим… В наряды я тебя не буду больше посылать, это решено. Да и ты меня послушаешь.
- Зачем?
- Может, не понял ещё чего - поймёшь. И я тебя послушаю. Думаю, тоже пойму.
- А до этого - не понимали, что ли? Я ведь не изменился.
- Не век же нам вот так!.. Вместе служим, работаем. Люди ведь мы! - повторил свой аргумент комэск.
Непонятно почему, но Русанов согласился. То ли подкупил тон, каким заговорил с ним майор, то ли и впрямь устал от всего и понимал, что мстить Сикорскому после того разговора в курилке уже поздно, он его так упечёт, что и отца с матерью больше не увидишь. В общем, пошёл.
В прихожей у Сикорского Алексей снял набрякшую от мороси шинель. Посмотрел на кобуру под кителем, вспомнил, что не сдал пистолет, тут же решил, что сдаст после, как погостит, и прошёл за майором в дальнюю комнату. Там уже был накрыт стол, зеленела стеклом поллитровка, стояли хрустальные рюмки.
"Ждал, что ли? Не может быть!.." - подумал Алексей с изумлением. И принялся разглядывать обстановку. Всё было добротное, дорогое, с непременными белыми слониками на подоконнике.
- Жены нет, к соседке ушла, - пояснил Сикорский. - Ну, да оно даже и лучше, верно? - Потирая ладони, майор улыбался, показывая на стул, пригласил: - Садись! Выпьем по рюмочке…
Русанов сел. Пил и всё думал: "Неужели всё-таки ждал? Жены, говорит, нет, а на столе - всё женской рукой приготовлено. И всего 2 рюмки… Для кого же вторая, если жена ушла к соседке?"
Разговор как-то не клеился, и вскоре на столе возникла вторая бутылка. И гость, и хозяин захмелели, стонал и хрипел на тумбочке патефон:
Молодые ка-питаны
Поведут наш ка-ра-ва-ан…
- Я ведь почему её к тебе погрузил? – доверительно рассказывал Сикорский. - Вдруг кто-нибудь увидит, что гружу в свой самолёт! Сразу во все колокола: "Командир эскадрильи, а что делает!" Ну, и начнут другие тоже… запасаться картошкой. Вот и вся причина. А ты - холостяк. У нас ведь как рассуждают? Рядовому подработать - не грех, рядовому - можно. А если начальство что для своей семьи - сразу шкурник, крохобор! Поэтому я сам даже не был там, когда грузили. Рассуждал: и меня никто не увидит и не заподозрит, да и самолёт холостяка никому в голову не придёт проверять дома, если начальство заметит появление картошки на аэродроме. Зачем холостяку картошка? Я же не один её вёз!..
Лейся песня на просторе,
Не грусти, не плачь, жена…
пел Утёсов с пластинок. Сикорский, хрустя мочёной капустой с луком и пахучим постным маслом, хрюкнул:
- Вот то-то и оно! Дедкин вёз, Маслов. Может, и ещё кто, я не проверял. А ты - навалился там на меня при всех, в краску вогнал. Что же мне оставалось делать? Признаваться, что ли?
Майор сытым боровком отвалился от стола, взял казбечину из коробки, разрисованной горами и всадником в бурке, предложил:
- Ну, что, ещё по стопарику, а? За дружбу!..
Штурмовать далёко море
Посылает нас страна.
Сикорский опять наливал в рюмки, а Русанов снова думал о том, что мог не вывести машину из штопора, что на месте удара о землю и взрыва потом нашли бы только обуглившиеся трупы, от картошки не осталось бы и помина. Никакие эксперты не смогли бы установить, что катастрофа произошла из-за картошки: у мёртвых не спросишь, а "Пан" и не подумал бы раскаиваться и сознаваться. Но всё-таки спросил, глядя прямо в глаза, похожие на мутноватый рассол:
- Если бы мы разбились тогда, вы признались бы, что это - из-за картошки?
- Алёша-а!.. Зачем ты так?
- Как?
- Ставишь вопрос… Ясно, что испугался бы. Да и кому от этого стало бы легче? Тебе? Моим детям? Никому. Другое дело, что виноват я перед тобой - не проконтролировал, как эту картошку подвязали там у тебя, и тебя не предупредил - в этом каюсь перед тобой, ты же видишь. А винить меня в дурном умысле и ещё там в чём-то - это уж чересчур…
- Предупредить меня перед вылетом - время было! А вы…
- Так я же думал, что твой радист скажет…
- Ведь это же просто счастье, что я успел вывести машину из штопора! В воздухе ваша картошка для меня - оказалась полной неожиданностью. Если б ещё не рельеф местности, или растеряйся я, как Лодочкин, до усёру - не осталось бы от нас даже мокрого места!
- Ну, виноват я, виноват, Лёшенька! - Майор прижал руку к сердцу. - Не подумал тогда о таком. Что мне теперь - на колени, что ли, перед тобой? Хочешь - пожалуйста, могу…
- Ладно, чего уж теперь!.. - остановил Русанов благородный порыв своего командира. Но всё же уязвил: - Только в вашем возрасте - иногда надо и соображать, что делаешь.
- Да не всегда это, к сожалению, удаётся. Ты ведь тоже… не долго, небось, думал, когда бросился с воздуха прощаться со своей девчонкой в Лужках? Ладно-ладно, я не к тому… не корю тебя, дело молодое, понимаю. Но и ты моё, немолодое, пойми. У меня - семья, о ней заботиться надо… Вот и я тоже пренебрёг кое-чем, не подумав сгоряча. Ночь была, торопились…
Сикорский подошёл к остановившемуся патефону, накрутил ручку и, не меняя пластинки, включил снова Утёсова, но не с самого начала, а откуда-то со средины. Тот запел:
Молодые ка-питаны
Поведут наш ка-ра-ва-ан…
Сикорский переставил иглу на начало, заторопился:
- Только уж ты, Лёша, не проговорись об этом, прошу тебя. И радиста своего предупреди, чтобы не болтал зря. Тогда уж начнут таскать всех, не только меня. Тебя тоже - за то, что не доложил сразу. А зачем нам всё это? Вот, к примеру, расскажи я про твой разговор с Дроздовым в курилке - что было бы хорошего? Дураков ещё много на свете. Привыкли одними лозунгами… А жизнь, она, брат, не из лозунгов состоит. - Майор неожиданно и широко заулыбался: - Так говоришь, Лодочкин, обоссался, да? Обделался, трусишка несчастный! Ну, он - не лётчик, ему до таких парней, как ты, далеко!.. Ладно, забудем об этом. Посиди тут, жаркое сейчас принесу - жена приготовила… Через минуту Сикорский появился с кастрюлей, из которой шёл запах тушёной утятины и пар от картошки. Подложив в тарелку жаркого себе и Русанову, он вновь налил в рюмки, накрутил патефон и запустил Утёсова. Забормотал, поднимая свою рюмку:
- Вот ты шумел: "Бомбардировщик! Картошка! Не полагается…" А ты - попробуй её, картошечку-то. Мне Дедкин отсыпал… Попробуй, говорю, какая вкусная! Вот тебе и не положено, вот тебе и устав!.. Ну ладно - забудем. Спасибо тебе… За дружбу!
Они выпили, заели. Майор сыпал опять словами, сыпал, а Русанов думал о своём. Снова в нём поднималось против Сикорского что-то тёмное, злое. Он вспомнил, как выступал командир эскадрильи на собраниях и с пафосом говорил перед всеми: партия, долг, сплочённость! И люди слушали, верили. Потому что ещё не знали его до конца - завораживали орденские планки. А на самом деле, он - вот какой, когда сидит за бутылкой и разглагольствует. Голенький, без партийных перьев!.. Пафос в голосе и правильные слова - для него просто прикрытие, камуфляж. Сам он ни одному своему слову не верит и не верил никогда. Но они ему нужны для… продвижения по службе - их любит партия…
Русанов понял. Сама партия, её центральные органы, ведающие идеологией и печатью, частым и неумеренным употреблением высоких слов разрушают их. А потом разрушают и смысл, который в них вкладывался раньше. Глядя на руководство, выступают с такими же словами на собраниях подхалимы и приспособленцы, пробираются на местное радио, газеты, в областные издательства, всюду, где только можно заработать на этих словах, где это поощряется. И тогда - даёшь побольше высоких слов, если даже идёт простое строительство свинарников или птицеферм, побольше елея мудрой партии!
От повторения революционных фраз всех давно уже тошнит, не осталось никакой веры в них. А раз нет веры, у всех, тогда - простор и другому: воруй, бери взятку, вези картошку на бомбардировщике - всё можно, всё сойдёт. Надо лишь убеждать людей, что в высоких словах нет правды, что слова остаются всего только словами и что хватать партийного вора при всех за руку дело бесполезное. Зачем? Чтобы вести в "самый справедливый в мире" суд? Но ведь "самый справедливый" - это только слова. Там судят как раз наоборот, самых невинных! За понимание, что всё - ложь и игра. И ВЕРА в слова, в советский суд, в справедливость - разрушилась. Одно дело-де лозунги, а настоящая суть – вот она: говори одно, а делай другое. Мораль с двойным дном: "правда" официальная, и правда житейская, из-под полы.
Штурмовать далё-око мо-оре…
Русанов ткнул вилкой в картошку и подцепил кусок мяса с дробью внутри. Чуть не сломав зуб, он понял, что ест дикую утку - "подношение", очевидно, Дедкина. И тогда на него накатило волной горячего, всеиспепеляющего чувства: хватит красивых слов, слова нужны тяжёлые, истины - горькие. Он выкрикнул:
- А ну, прекрати свою "музыку", сволочь!
- Лёша, ты - что?.. Окосел, что ли?
- Ненавижу таких, как ты, понял!
- Лёша, да что это с тобой? Может, кваску…
- Ты - хуже бандита! Знаешь, как зовут тебя люди? "Пан"!
- Эх, Лёша-Лёша… Я тебя - к себе в дом, а ты… - Сикорский встретился с глазами лётчика и понёс: - Упеку, щенок! Забы-ыл?!.
- Пеки, гад, если успеешь! Мне всё равно… - Русанов выхватил из кобуры пистолет, потянул кожух ствола на себя и, щёлкнув стволом, сделал перезарядку. Душу его опалила горячая злоба: - На колени!..
- Ты что, ты что?!. - заторопился Сикорский, вскакивая со стула. Лицо его побелело. - Лёшенька, опомнись! У меня же семья, дети! - В растерянности, не зная, что делать, он стоял перед взбесившимся лётчиком и пытался его успокоить: - Разве оружием шутят? Остынь, Лёша… Я окно сейчас открою - можно? Остынь, выпили мы с тобой лишнего…
Пятясь, не спуская глаз с пистолета, следившего за ним, Сикорский подошёл к окну, нащупал за спиной нижний шпингалет и, роняя слоников на подоконнике, дёрнул за него. Показывая глазами на верхний шпингалет, ещё раз спросил: "Можно?.." и взобрался на подоконник в мягких войлочных тапочках. Русанов удивился: "Когда же это он успел сапоги снять?" В это время Сикорский вытащил из гнезда верхний шпингалет, раскрыл первую раму окна, затем повозился с новыми шпингалетами и, разрывая зимнюю оклейку окна, раскрыл другую раму. В окно хлынула свежесть, а в следующую секунду хозяин квартиры выпрыгнул с подоконника в темноту за окном.
Хрустя сапогами по слоникам, Русанов рванулся в темноту тоже и угодил в большую лужу, которая брызнула, будто взорвавшаяся граната. Где-то впереди мельтешил убегавший майор.
- Стой, гад!.. Застрелю-у!..
Если бы Сикорский не побежал, может, оно и ничего бы, как-то обошлось. Но майор, потерявший на бегу тапочки, разбрызгивая ногами в носках лужи, верещал от панического ужаса, и Русанова это только подхлёстывало: охотник, и дичь.
Из домов на шум выскакивали офицеры. Смотрели. Кто-то в темноте убегает и верещит, а другой - гонится. Кажется, с выставленным вперёд пистолетом. Ночь была черна, как мокрая пашня. Безнадёжно и глухо лаяли в деревне собаки. Маленькие квадраты окон в гарнизоне светились в сыром воздухе над землёй слабым жёлтым светом. Тоскливо шумели над головами голые макушки тополей. Цивилизация была где-то далеко, в Европе, да и то её видели только в кино…
9
В госпитале осматривал Лодочкина высокий сухощавый старик в белом халате - терапевт. Прочитав направление полкового врача, тем не менее спросил:
- Ну-с, на что жалуемся, молодой человек?
- Да вот… голова что-то на высоте.
- Что - голова? - Старик достал из кармана халата свой стетоскоп, вставил в замшелые от седого пуха уши жёлтые резиновые трубочки, напомнил: - Ну-с, я слушаю…
- Кружится на высоте голова, товарищ полковник, - тихо проговорил раздетый до пояса Лодочкин, не глядя врачу в лицо.
- Потери сознания случались?
- Потерь, товарищ полковник, не было, но – близко к тому. Это у меня - после падения с мотоцикла. Ушибся головой о землю.
- Так-так, значит, полуобморочные состояния?..
Врач долго выслушивал Лодочкина, измерил кровяное давление и, ничего не сказав, направил штурмана к рентгенологу на осмотр черепной коробки. Когда на другой день снимки черепа были готовы и показаны терапевту, Лодочкин спросил его:
- Доктор, может это пройдёт? - Он лицемерил перед стариком и чувствовал себя гадко: полковник был каким-то домашним, с честными добрыми глазами, читал лекции в медицинском институте. А Лодочкин никогда в жизни не садился на мотоцикл.
Снимки, разумеется, ничего профессору не прояснили - ни трещин на черепе, ни других каких-то следов ушиба не было, что могло бы в какой-то мере оказывать давление на мозг. И он опять долго и внимательно обследовал молодого лейтенанта - человек только начинает карьеру! - что-то думал, писал и, вздохнув, сказал, наконец:
- Не знаю, что с вами, молодой человек. Похоже на кессонную болезнь. Полежите у нас, обследуем вашу лобную пазуху, а тогда уже будем решать. Посмотрим, куда торопиться?..
Лодочкин, придав своему взгляду искреннюю тревогу, но при этом предательски покраснев, что могло сойти за волнение тоже, спросил:
- Доктор, а летать - буду?
- Летать? М-м… Летать, видимо, уже не придётся, молодой человек, хотя вы и не пилот. - Старик, пожевав губами и постучав стетоскопом в ладонь, опять вздохнул. - Всё равно нельзя. Понимаю ваши чувства, но… - Он развёл руками, положил стетоскоп и выдохнул: - И вы нас поймите правильно.
Потянулись дни. Лодочкина исследовали, назначали различные процедуры и… ничего ему не обещали. Говорили: "Главное - поправить здоровье, а не летать. От нас вы должны выйти окрепшим, а не больным". И Лодочкин понял, всё идёт, как надо.
Потом пришло письмо от Тура. Тур извещал:
"… уже толковал о тебе в политотделе дивизии. Не возражают. Только один пропагандист спросил: "А сам ваш Лодочкин этот - согласен?". Пришлось признаться, что если спишут, то выхода у тебя нет. И это подействовало, представь себе, лучше всех остальных доводов. Решили, что ты будешь стараться".
И вот Лодочкин снова у терапевта - "старался" вовсю. На основании госпитальных анализов профессор должен был дать своё последнее заключение, перед ним и следовало разыграть "бледную немочь". Он опять осмотрел Лодочкина, выслушал, а потом углубился в "Историю болезни", вычитывая там жалобы и показания пациента, а также его лечащих врачей. Привычно и тяжело вздохнув, обмакнул перо в чернильницу-судьбу и начал писать в "Медицинской книжке" Лодочкина заключение-приговор.
Лодочкин подыграл:
- Доктор! Не торопитесь… зачем же вот так сразу? Ведь это же для меня… Может, ещё подлечусь и…
Профессора это лишь подстегнуло к немедленной самозащите:
- Э, нет, голубчик вы мой, и нет! Так все говорят, когда чувствуют, что уже ничего не изменится, и надеются только на чудо. А чудес, как известно, не бывает, так что… - Старик уверенно продолжал писать, даже не взглянув на штурмана, чтобы не разжалобиться, ибо на этот раз он лицемерил сам и чувствовал это. – Я такого, голубчик, не могу на себя взять. И никто не возьмёт, уверяю вас. Так что ничего, как говорится, уже не поделаешь.
- Доктор, но как же так?.. Ведь на черепе - никаких следов, и в лобной пазухе - не обнаружили тоже.
- Нет-нет, теперь - уже не просите. Вы прошли клиническое обследование, вот результаты… Там надо было… А вы там - совсем другое, не то говорили, что следовало бы… Что я теперь, после этого? И не просите. Я - член врачебно-лётной комиссии. У вас везде записана жалоба: на высоте кружится голова. На испытаниях в барокамере - вы не опровергли этого, ни разу! Напротив… Вот: "плохое самочувствие, побледнение…" Так и записано. А что записано пером, того не вырубить и топором.
- Но я же не пилот, штурман! Моё плохое самочувствие ни на ком не отразится и для экипажа, таким образом, не представляет непосредственной опасности.
- А для вас лично? Вдруг придётся покидать самолёт? А вы не сможете не только раскрыть после прыжка парашют, но даже и выпрыгнуть! А я вас - к лётной работе, так, что ли? Чтобы из-за вас не прыгали и другие в знак "солидарности"! Нет, голубчик вы мой, я на такое не пойду. И не только потому, что не имею права, но и из-за моральной стороны дела. Всё! – Старик разошёлся, замахал на Лодочкина и чётко, размашисто вывел: "К лётной работе не пригоден". Жирно подчеркнув слова "не пригоден" двойной чертой, радостно воскликнул: - Топайте, голубчик, теперь по земле, целее будете!
Дальнейшее произошло просто. Лодочкин вышел из кабинета, выписался из госпиталя и приехал на попутной машине в полк. Лицо сотворил себе соответствующее случаю - расстроенное, скорбное. Пришедшие с сочувствием штурманы предлагали ему выпить: всё, мол, легче. А он даже не краснел теперь - привык. Человек расстался с любимой работой, вот что было написано на его грустном утином лице. Ещё никто не знал, что он переходит на партийную работу, и что катастрофы для него в этом нет. Разве что для партии, но и этого никто не мог знать - покажет судьба.
Вечером позвал к себе Тур - прислал посыльного.
- В рюмку теперь - ни-ни, упаси тебя, господи! Жди приказа. А станешь политработником, тоже: не во всякий разговор лезь, и не во всякую компанию! Меньше вообще говори, больше прислушивайся. Тут у нас с твоим лётчиком такая история заварилась!..
- Слыхал, ребята уже рассказали.
- В этой истории, Николай, и ты можешь сгореть, если поведёшь себя опрометчиво. Для того тебя и позвал: этот Русанов утверждает, что ты даже обмочился в полёте, и не посмеешь отказаться при нём, что была картошка на борту. Сам понимаешь, как буду выглядеть тогда и я, как выдвинувший тебя. И вообще…
- Ничего, товарищ капитан, этот Русанов - ещё допрыгается!.. – пообещал Лодочкин. – А за меня – не тревожьтесь…
На другой день Тур, вызвавший к себе в кабинет Русанова, уже не тревожился. И начал с последней фразы Лодочкина тоже:
- Ну, что, Русанов, допрыгались?..
Лётчик не отреагировал - привык: "Давай, "Лей-вода", читай, не впервой всякое дерьмо слушать…"
Тур, сбитый таким равнодушием с толка, прошёлся по кабинету, не зная, что говорить дальше, расправил плечи, закурил:
- До открытого хулиганства докатились! Ну, рассказывайте…
- О чём? 100 раз уже обо всём говорил.
- То - комсоргу, дознавателю. А теперь я, как парторг, хочу услышать обо всём от вас лично.
- Я не знаю, что вас интересует.
- Как напились? Где, с кем? Как своего командира чуть не убили? Что дежурному по части ответили, когда вас задержали?
- Пил я - у Сикорского дома, вдвоём с ним.
- Ну, знаете ли, вы эти сказочки бросьте! - повысил голос парторг. - Наглость какая, понимаете! Ворвался к человеку в его дом, наставил пистолет, и ещё…
- Чем слушать сказочки "Пана", лучше бы в тот вечер обнюхали его самого! А теперь - хотите свалить всё с больной головы на здоровую?
- Русанов! Не забывайтесь!.. - Тур прошёлся по своему кабинету, потрогал на полке томики Ленина - поправил, и уже спокойным тоном спросил: - Ну, а что вы сказали дежурному по части?
- Давить таких надо, вот что сказал! Как клопов.
- Вы этот свой тон оставьте, оставьте! Под суд ведь пойдёте!.. Так что, никто вас не боится.
- Но и меня - тоже: не пугайте. Уволите в запас? Не пропаду, чихать я на это хотел! Судите, если виноват! Что вы меня всё пугаете? Голова, руки есть – найду себе работу. И вообще…
- Молчать! Что вообще?!
- Зачем тогда спрашиваете, если вам заранее известно, кого надо судить!
- Значит, так надо, если спрашиваю!
- Плевать я на вас хотел! Понятно? Лучше землю рыть, зубами! Чем служить в таком подлом полку. В институт пойду учиться, на завод работать, куда хочешь! Что я тебе - старик, калека? Что ты меня всё на испуг берёшь! Да у нас в роду таких не было!..
На шум ворвался из соседнего кабинета Лосев, слышавший всё.
- Русанов! Прекратите истерику! Капитан Тур, оставьте нас!
Тур вышел, гневно прихлопнув дверь. Лосев, взглянув на неё, зловеще спросил:
- Ты знаешь, что теперь будет?!.
- Плевать я на вас всех, вместе взятых, хотел! Делайте, что хотите, если нет совести, мне уже всё равно! Чести - нет, справедливости - нет, что от вас ещё ждать честному человеку? - Русанов дышал устало, озирался, как загнанный волк. И Лосев всем существом почувствовал, что творится какая-то чудовищная, безобразная расправа, которая довела молодого офицера до последней черты, бросила в неверие, и что ему уже, действительно, всё равно, всё безразлично - русский человек, рванувший на себе рубаху: "Нате, режьте, сволочи на куски, ведь на то вы и сволочи!" Такой в тюрьму готов, но уже не унизится - перешёл за черту. Вернее, его туда довели.
Вспомнив, как ударил сам дурака-коменданта бутылкой по голове, командир полка негромко сказал, подавив в себе ярость и оскорблённое достоинство:
- Садись, и расскажи всё по порядку. Почему считаешь, что подлый весь полк? Только – как на духу! Как всё случилось, с чего началось? Ну?.. - Он сел и закурил.
Русанов рассказал всё. Про перелёт, штопор, картошку. О ночном разговоре в курилке - привёл дословно. Наконец, и о приглашении к Сикорскому в дом и своей выходке.
- Та-ак… - проговорил Лосев, дослушав всё. - Доказать ты, конечно, ничего не сможешь теперь. Что ж, дело осложняется. Но я - буду не я, если не доберусь в этом тухлом яйце до дна, до скорлупы. Так не бывает, чтобы такая гнусность, и не осталось концов. Подумаем! Попробуем всё-таки доказать, где скрывается истина.
- Спасибо, товарищ командир. - Русанов еле выговорил эти слова - будто давился. Лосев взглянул на его лицо и увидел в глазах, только что горевших ненавистью и бесстрашием, слёзы. Парень стыдился их, покусывая усики на верхней губе, опустил голову.
В душе Лосева загорелось: "Ах, мерзавцы, ах, .. твою мать, до чего довели человека! Ну, я вам, тоже… ещё покажу! Будете знать у меня, что такое офицерская честь!.." Вслух же заговорщически предложил:
- Ну, хорошо, давай только откровенно: ты понимаешь, что тебе - я поверил, а Сикорскому - больше не верю? Понимаешь, чем это пахнет, если ты хоть что-то в своей исповеди исказил?
- Я сказал правду. Если не верите, тогда мне и жить невозможно! - На Лосева глянули такие чистые, такие синие глаза, что не верить было нельзя - не мутный рассол в блудливых глазах Сикорского.
- Ах, чёрт! Ну ладно. С судом чести - я пока потяну, сколько будет можно. А ты - срочно письмо к своей хозяйке в Лужки! Пусть напишет: кто из наших офицеров покупал у них в деревне картошку? Радиста - направишь сейчас ко мне. Зайцева, Лодочкина - тоже. Но учти, за хулиганство - и тебе не поздоровится!
- За свою вину - я готов отвечать, товарищ командир. - Русанов опустил голову. - Но и за картошку и враньё - он тоже должен ответить. Иначе мы не сойдёмся.
- Ладно, ступай.
"Ух, ты, какой твёрдый! "Не сойдёмся…" Это тебе, брат, жизнь, а не базар, где можно поторговаться, а не сошлись, так и разошлись. Тут - другие правила. А что ещё хуже - и вовсе без правил: партия - беспартийный, кто кого, понял!"
Радист Русанова подтвердил всё без особых уговоров, легко и просто, а вот Лодочкин и техник отказались - ничего не добился от них Лосев. Никакой картошки не видели, и всё. Лосев понимал, техники защищали в этой истории, пожалуй, больше себя, а не Сикорского: не имели права разрешать грузить на борт бомбардировщика посторонний, не имеющий отношения к авиации, груз. Предупредили, видать, и механика. А вот почему всё отрицал штурман экипажа, было для командира полка непонятно. Не хочет портить отношений с Сикорским? Так ведь командир полка - начальство выше, чем какой-то комэск! Что-то в его поведении посложнее, не так…
Дело Русанова осложнилось ещё и тем, что общественным дознавателем от партийного бюро был назначен к нему старший лейтенант Дедкин. Успел устроить это назначение, опередив командира полка, парторг Тур. Дедкин сначала было отшатнулся от его предложения, но, поняв, что будет спасать и себя - тоже привёз картошку на самолёте, переменил своё решение. Главное, чтобы со всех сторон выходило одно и то же: не было никакой картошки, и всё! Сразу ведь никто не попался на этом, а теперь и подавно: Русанов ничего не докажет. Напротив, нужно обвинять в клевете его самого, плюс хулиганский поступок… Тур умел убеждать и наставлять к подлости. Загнанный в угол, Дедкин согласился.
Лосев, узнавший обо всём, когда Дедкин уже "работал" по дознанию, не мог его заменить - на каком основании? Подозрение - не факт. К тому же, слишком уж много подозреваемых набиралось, распыляться на всех, можно и проиграть. Бить надо по главному направлению.
По главному возмутителю спокойствия бил и Дедкин, но бил по-глупому, неумело.
- Садитесь, - обратился он к Русанову официальным тоном. И не глядя на лётчика, принялся раскладывать перед собой чистые листы бумаги, чернильницу, ручку. Прямо "следователь", вызвавший преступника на допрос.
Подойдя к столу (в ленинской комнате), где вёл своё следствие коммунист Дедкин, и садясь на стул, Русанов напомнил о себе:
- Ну, так я слушаю тебя, чего молчишь?
Дедкин строго оборвал:
- Попрошу вас мине не тыкать! Фамилиё?
Русанова словно подбросило:
- Ты что, картошки объелся?!
- Русанов, я спрашую, как твоё фамилиё? – упрямо повторил дознаватель. И "подследственный" не задержался с ответом тоже:
- Уточкин моя фамилия! Утятинов, понял, прокурор Подхалимов! Вопросы ещё будут?
Из первого дознания ничего не получилось.
Дома Русанова ждал Ракитин - дело было вечером.
- Лёш, значит так: я сейчас сбегаю в духан, а ты тут - насчёт закусочки что-нибудь сообрази. Вижу по тебе: душа горит от подлости Дедкина в "ленинской комнате". Завтра - воскресенье, так уж посидим всю эту ноченьку по-беспартийному, а?
Глаза Ракитина светились сочувствием, дружбой, и Русанов подумал, что впервые будет пить водку не по молодой гусарской обязанности для "форсу", а от души, которая, и вправду, горела. Молодец Ракитин, действительно, надо поговорить, посидеть, чтобы видеть перед собой человеческие, а не подлые глаза. Иначе нельзя жить на свете - покажется мышеловкой.
- Давай, Гена: горит!..
Продолжение: