— Чтоб ты провалилась, — пробормотал он, глядя на кастрюльку с овсянкой.
Не со зла. Просто овсянка опять пригорела. Опять. Седьмой день подряд. Всего лишь отвлекся на две минуты — и вот она, та же горькая кара, прилипшая ко дну, словно злая шутка судьбы.
Когда Лида была дома, каждое утро начиналось с особенного ритуала — с тарелки тёплой, нежной овсянки. Это была не просто еда, а маленький праздник уюта и близости. Лида всегда готовила её с такой нежностью и вниманием, будто вкладывала в каждую ложку частичку своей души. Запах сливочного масла и свежего молока наполнял кухню теплом, а мягкое бульканье на плите звучало как тихая песня их совместной жизни. В эти моменты, когда они сидели за столом, делились утренними мыслями, казалось, что весь мир замедляет ход, чтобы дать им возможность просто быть рядом — вместе, в безопасности и любви. Овсянка с утра была их маленьким символом счастья, который теперь, казалось, становился далеким.
Теперь Лидия каждый день по телефону повторяла: «Сначала наливаешь воду, потом молоко. Ни в коем случае наоборот. И не трогай, пока не булькнет». Он пытался, старался изо всех сил. Каждый раз, несмотря на неудачи, в глубине души Тимофей Иванович лелеял тихую, почти детскую надежду — что вот в следующий раз всё получится обязательно.
Но каша неизменно превращалась либо в пригоревшую корку, источающую едкий, горьковатый запах, который пробирал до костей, либо покрывалась странной, мыльной пеной, словно мутное озеро, застывшее в холодном утре.
Он осторожно снял кастрюлю с плиты, открыл крышку и поморщился — опять тонкий запах гари. Тонкий, но обидный, как предательство.
Взгляд невольно упал на полку — там, на небольшой жестяной банке с овсянкой, магнитом была прикреплена её записка, аккуратно написанная её ровным почерком:
«Овсянку не мешать! Держать на медленном огне. Сначала вода, потом молоко. Посоли в самом конце. И кусочек сливочного масла. Люблю тебя. Л.»
Он смотрел на эти «люблю тебя» уже неделю. Слишком долго, чтобы не скучать.
Лидия лежала в кардиологии.
Там её кормили едой «без соли», и он каждый день варил для неё суп, аккуратно разливал в термос и приносил в больницу. Суп она хвалила, а вот овсянку, которую он принес лишь раз — нет. «Руки бы тебе… — говорила она слабым голосом, — но жалко, люблю».
Он не обижался. Понимал: она устала, измучена болезнью. Ей так хотелось, чтобы всё было «как надо». Он знал: ей тяжело. Целая неделя в чужих стенах, бесконечные процедуры, холодные коридоры, посторонние лица… Попробуй тут не ворчать.
Он был уверен: как только Лида вернётся домой, всё в доме встанет на свои места. Она снова станет мягкой и спокойной, как раньше.
Тимофей Иванович сел на старый деревянный табурет, взял ложку и начал есть прямо из кастрюли. Горько, немного, но терпимо.
Потом он вымыл ложку, аккуратно вытер плиту, налил себе чашку крепкого чая. И, как всегда, сел писать СМС:
«Овсянка опять вышла дрянь. Соскучился. Поправляйся скорее, Лид. Я без тебя никак. Т.»