Когда моя дочь начала рисовать картинки, на которых я мёртв, я подумал — это просто такой этап. Дети ведь странные, правда?
Первый рисунок появился на холодильнике несколько недель назад. Я был полусонный, наливал себе кофе, когда заметил новый рисунок среди её обычных человечков и семейных каракулей. Но этот… был другим.
Яркие красные, жёлтые и синие цвета исчезли. Их заменили толстые, сумбурные чёрные линии. На рисунке был человечек с кривой улыбкой, подписанный «ПАПА», насаженный на гигантский шип.
Из головы текла кровь — или её версия, нарисованная карандашом — жирные алые полосы. Я просто стоял и не знал, что чувствовать. Дженни вошла на кухню, таща за собой своего плюшевого кролика, и забралась на табурет.
— Привет, милая, — сказал я. — А что это у нас?
Она мельком взглянула на меня, совершенно спокойно:
— Это из моего сна.
— Из сна? — я засмеялся, немного нервно. — Ну и фантазия у тебя…
Она просто кивнула и стала наливать себе хлопья, будто ничего необычного не произошло. Я взял рисунок и выбросил его в мусорку. На этом всё должно было закончиться.
Через два дня я нашёл второй — под своей подушкой.
На этот раз «ПАПА» был разорван на части какими-то дикими собаками — пасти, полные зубов, красные, злобные глаза, сплошной оскал. Опять слишком много красного карандаша.
— Дженни, — сказал я, когда она вернулась из школы, — эти рисунки… они становятся слишком жуткими.
Она подмигнула мне:
— Он сказал мне нарисовать.
— Кто?
Она пожала плечами:
— Просто… человек в стенах.
У меня по коже побежали мурашки. Я сказал себе, что это просто фантазия. Может, мультик какой-то или страшилка от одноклассников.
Но на всякий случай я написал её учительнице, миссис Картер.
Она ответила на следующее утро:
«Дженни — очень творческий ребёнок. Исключительно одарённая, на самом деле. Некоторые дети просто по-другому воспринимают мир. Да, она много говорит о своих снах, но это всего лишь сны. Дайте знать, если вам нужны какие-то ресурсы. — Миссис Картер.»
Всего лишь сны. Да, конечно.
Прошла неделя. И тогда случилось нечто, чему я не смог найти объяснение.
Я был во дворе, колол дрова у сарая. Один из старых, тяжёлых сучков неожиданно отломился от дерева прямо надо мной. Я услышал треск в последний момент, прежде чем он рухнул на моё плечо. Боль была адская, но я отполз в сторону. Без серьёзных травм, только ушиб ключицы. Я приложил лёд и попытался забыть.
Тем вечером Дженни оставила новый рисунок на кухонном столе. На нём был я, возле сарая, раздавленный огромной веткой. Всё в крови. Но самое жуткое — я был в том же худи, что и днём. С теми же надписями. В тех же ботинках. С тем же топором в руках.
— Дженни, — сказал я, дрожащим голосом, — когда ты нарисовала это?
Она подняла глаза от сока:
— До школы.
— Нет, я имею в виду… до или после того, как я сегодня ушибся?
— До, — сказала она с лёгким разочарованием. — Но, похоже, я ошиблась. Ты же не умер.
Потом она весело ускакала, оставив меня одного с этим листом. Я полез в мусорку — все старые рисунки были там. Слишком точные. Слишком реальные. Это больше нельзя было игнорировать.
Я начал вести записи. Каждый вечер она рисовала новый рисунок. Иногда два. Всегда — я. Всегда — мёртвый. Один — меня бьёт током в ванной. Один — я прыгаю с крыши. Один — мне натягивают пластиковый пакет на голову, я пытаюсь сорвать его руками. Они становились всё детальнее. Всё реальнее.
Иногда я просыпался в 3 ночи и слышал, как её карандаши шуршат за стенкой. Я перестал спать. А во вторник я нашёл рисунок, от которого у меня застыла кровь в жилах.
Я лежал в кровати — глаза открыты, рот разинут, из ушей течёт кровь. А над телом — нечто чёрное и огромное, без лица, но в форме человека. Его тело — будто из линий, как застывший телевизионный «снег» в момент помех. Наверху, красным карандашом:
"ЗАВТРА."
В ту ночь я запер дверь в спальню. Выключил всё. Лёг спать с фонариком и битой. Каждый скрип дома пугал меня до смерти.
В 4:10 утра детская рация — которую мы не использовали уже несколько месяцев — ожила.
Никаких голосов. Только… статические шумы. Я её выдернул из розетки.
Но утром, когда проснулся, рисунка уже не было.
На его месте — новый: та же кровать. То же тело. Та же кровь. И надпись:
"ТЕБЕ ПОВЕЗЛО."
Я не выдержал. Я сорвался. Знал, что ей всего шесть. Знал, что она ребёнок. Но я просто… ломался.
— Что это всё значит, Дженни? Скажи мне правду.
Она посмотрела на меня — впервые с глазами, полными слёз.
— Он сказал, что я должна.
— Кто?
— Человек в стене. Он говорит через радио. Он рассказывает, как ты умрёшь. Он говорит, если я не нарисую… тогда это точно случится.
Я задрожал.
— Это всё неправда. Это просто… просто фантазия, милая.
Она шепнула:
— Нет. Мама мне тоже не поверила…
Я застыл.
— Что ты сказала?
— Она сказала, чтобы я не рисовала её. Сказала, что это страшно. И я перестала. — Голос стал едва слышным. — А потом она умерла.
Я не мог дышать. Моя жена, Эвелин, умерла полгода назад. Внезапная аневризма. Без симптомов. Дженни была дома. Она нашла её. Я думал, она всё забыла. Или… может, нет?
Я бросился на чердак, нашёл её старые альбомы для рисования. Мы не прикасались к ним с похорон. Глубоко между детскими рисунками — один лист. Мама в больничной койке. Синяки под глазами. Кровь из носа. И позади неё — тот же статический человек без лица.
Дата — за два дня до её смерти.
В ту ночь я сорвал все рисунки со стен. Сжёг альбомы в камине. Дженни молча смотрела с лестницы.
— Прости, — прошептала она. — Но он всё ещё здесь.
Сейчас мы в закусочной. В углу, за столиком. Две рюкзака и ничего больше. Она спит рядом, обнимая своего кролика.
А я пишу это, потому что не знаю, что ещё делать. Может, если кто-то это прочтёт, они поверят. Может, найдётся способ остановить его.
Последний рисунок… он всё ещё в кармане моего пальто. Я не смотрел на него с тех пор, как мы сбежали. Я разворачиваю его сейчас.
Это не то, что я ожидал.
Это — я, сидящий за столом, пишущий. Дженни — рядом, спит.
А позади нас, за окном — статичный человек, прижавшийся лицом к стеклу, с распахнутыми руками.
Надпись, выведенная аккуратным красным карандашом:
"ОТ НЕГО НЕ УБЕЖАТЬ."
Я не хотел верить. Но тут я понял — я бегу от того, от чего невозможно убежать. Я не знаю, что будет дальше. И, честно, уже всё равно.
Я буду бежать.
Пока то, что должно случиться — не догонит меня.