Как-то вечером, когда мы с невестой валялись на диване, она рассказала мне историю, от которой у меня мурашки побежали по спине. Извините, если мой пересказ будет обрывистым – но она так колоритно говорит, что я просто не имею права сглаживать её манеру речи.
Она из глухой деревни, где каждый знает каждого, а все новости разносятся быстрее, чем ветер по полю. И там жил один мужик – Иван. Не Фердинанд какой-нибудь, не Вильгельм, а самый что ни на есть русский Иван. Крепкий, работящий, с добротным домом, коровой, поросятами и баней на речке – загляденье, а не хозяйство. Статный, ладный, да ещё и не пьющий – казалось бы, завидный жених.
Но вот беда – жёны у него долго не задерживались. Первая молодая жена быстро в гроб сошла. Вторая – красавица, местная гордость – утонула в реке. После этого по деревне поползли слухи: *«На роду ему написано холостым быть»*. Бабы за ним бегали, но замуж за него – ни за что.
А ещё была у него одна странность – как стемнеет, так он ни ногой за порог. Бывало, мужики звали бычка ночью искать, чтоб волки не задрали – так Иван даже дверь не открывал, чтобы переговорить. Ну, думали, у всех свои тараканы.
Но самое жуткое началось потом.
Как-то раз невеста моя загуляла с подругами дотемна. Возвращается домой, а возле Ивановой избы – женщина. Длинные чёрные волосы, ночнушка белесая, босая. То к окну подойдёт, то дверь ладонью погладит.
*«Ну, думает, видно, выгнал кого-то, а та обиделась – назад просится»*.
Но потом она разглядела её лицо при свете звёзд – и обомлела.
Это была она сама.
Точная копия.
Тут у неё в голове что-то щёлкнуло – и как заорет она на эту… на себя, которая не она! Как вцепится в её волосы, как начнёт дёргать!
*«Ты чьё лицо украла, тварь?! Да я тебе глаза выцарапаю!»*
И тут – **бах!** – прямо над ухом выстрел.
Иван выскочил на крыльцо с ружьём и пальнул в упор в её двойника.
А та… стоит. Смотрит на него пустыми глазами.
И смеётся.
Нечеловеческим, ледяным смехом, от которого кровь стынет в жилах.
Иван схватил мою невесту в охапку, затащил в избу, дверь на запор.
А за окном – шаги.
Босые ноги.
И шёпот:
*«Ваня… Ванечка… помнишь, как мы в лесу целовались?»*
В избе пахло дымом и чем-то ещё – горьким, как полынь. Иван запер дверь на железный крюк, бросил ружьё на лавку и впервые за вечер посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был странный – будто он уже давно мёртвый, просто тело ещё об этом не знает.
"Ты хоть живая?" – хрипло спросил он, разглядывая меня, будто проверяя, не подменили ли меня пока тащил в дом.
Я кивнула, зубы стучали так, что слова не выговорить. За окном шаркали босые ступни – та, другая я, всё ещё ходила вокруг избы.
"Дядь Вань… – наконец выдавила я. – Это… это же я там?"
Он тяжело опустился на лавку, достал из-под подушки тряпицу с табаком, скрутил дрожащими пальцами цигарку.
"Не ты. Оно."
Спичка чиркнула, осветив его морщинистое лицо. В глазах – та самая бездонная усталость, что бывает у старых солдат.
"Нявка это. Лесная русалка. Только не речная, а болотная – те хоть по-честному топят, а эта…" Он затянулся, выпустил дым колечком. "Эта любит поиграть."
Я прижалась спиной к печке – холод от неё так и лился, будто кто-то выключил тепло.
"Почему… почему она как я?"
Иван вдруг горько усмехнулся:
"А ты думаешь, ты первая? Она ко мне каждую ночь приходит. То Клавкой-швеей обернётся, то Валькой-студенткой… Вчера была моей первой женой. А сегодня вот… тобой."
Снаружи раздался скрежет – будто ногти провели по брёвнам. Я вскрикнула, Иван даже не шелохнулся.
"Не бойся, не войдёт. Не может."
"Почему?"
"Потому что я её имя знаю."
Тишина. Только часы на стене тикают, будто отсчитывают последние минуты до чего-то страшного.
"А… какое у неё имя?" – шёпотом спросила я.
Иван посмотрел куда-то сквозь меня:
"Когда мне было восемнадцать, пошёл я на болото за клюквой. Вижу – девка в белом у воды стоит, волосы до пят, глаза…" Он замолчал, сглотнул. "Глаза как у утопленницы – мутные, но живые. Зовёт меня: «Ваня, подойди». А я дурак молодой – подошёл."
Он резко встал, подошёл к окну. Там, в темноте, маячил силуэт – моя точная копия стояла в трёх шагах, улыбаясь во весь рот.
"Она меня тогда чуть не утопила. Но я успел спросить: «Как тебя звать-то?» А она смеётся: «Зови меня Любавой». Вот и всё. Кто знает имя – тот защищён."
Я хотела спросить ещё что-то, но вдруг за окном раздался вой – нечеловеческий, звериный.
"Всё, – прошептал Иван. – Она поняла, что сегодня не получится."
Мы оба подошли к окну. Там, в лунном свете, "я" медленно пятилась назад, к лесу. Но перед тем как исчезнуть, она подняла руку и… помахала мне. Как будто говорила: "До встречи."
Иван вдруг схватил меня за плечо:
"Слушай сюда. Если завтра тебя кто-то окликнет по имени в лесу – не оборачивайся. Если во сне увидишь женщину в белом – сразу читай «Отче наш». И главное…"
Он наклонился ко мне, и я почувствовала запах табака и чего-то ещё – старого, затхлого, как земля в склепе.
"Никогда не спрашивай её, есть ли у неё дети."
Утро началось с того, что мать вломилась в избу как ураган, с глазами, полными ярости и... страха. Увидев меня на печи у Ивана, она сначала остолбенела, потом как завопит:
"Ты с ума сошла! Полдеревни уже перемывает косточки, что ты тут у холостяка ночь провела!"
Я хотела объяснить, но Иван опередил:
"Тихо, Марья. Не за тем пришла."
Мать вдруг побледнела. Она посмотрела на Ивана, потом на меня, и что-то в её взгляде дрогнуло. Будто она прочитала в воздухе то, чего я ещё не знала.
"Она... уже приходила?" - шёпотом спросила мать.
Иван молча кивнул. В избе повисло тяжёлое молчание, которое наконец прервала мать:
"Всё. Хватит. Я знаю, что делать."
Она схватила меня за руку и потащила к выходу. На пороге обернулась к Ивану:
"К полудню будь у старой мельницы. Возьми топор и соль."
...
Солнце уже стояло в зените, когда мы с матерью пробирались через чащу к заброшенной мельнице. Она шла впереди, бормоча под нос молитвы, а я тащила мешок с чем-то тяжёлым и пахнущим травами.
"Мать, что происходит?" - не выдержала я.
Она остановилась так резко, что я чуть не врезалась в неё.
"Ты должна знать правду. Ваня... он не просто так холостяком остаётся."
Я увидела, как её руки дрожат, когда она доставала из мешка странные предметы: пучки сушёной травы, чёрную свечу, нож с костяной ручкой.
"Тридцать лет назад... мы с Ваней... - она замолчала, глотая слёзы. - Мы любили друг друга. А потом он пошёл на болото и встретил ЕЁ."
Из леса вышел Иван. Он был бледен как смерть, но в руках крепко сжимал топор.
"Пришла пора заканчивать это, Марья," - сказал он глухо.
Мать кивнула и начала чертить на земле странные знаки. Я хотела спросить, что происходит, но в этот момент...
Из чащи вышла ОНА.
Не в моём облике, не в чьём-то ещё - а в своём истинном виде. Высокая, слишком высокая для человека, в мокром белом платье, с волосами цвета болотной тины. Её глаза...
Боже, её глаза были пустыми. Совсем. Без зрачков, без белка - просто две чёрные дыры.
"Ваня... - прошептала она, и её голос звучал как шум ветра в камышах. - Ты пришёл... наконец-то."
Иван шагнул вперёд, подняв топор:
"Хватит. Я знаю правду. Ты не Любава. Ты даже не нявка. Ты - проклятие, которое я сам на себя навлёк."
Существо засмеялось. Этот звук заставил меня заткнуть уши - будто сто умирающих птиц кричали одновременно.
"Правда? - прошипело Оно. - А кто тогда похоронил нашего ребёнка под мельницей, Ваня?"
Я посмотрела на мать. Её лицо было мокрым от слёз.
"Это... это не ребёнок был, - сказала она дрожащим голосом. - Это твоё проклятие. Ты умерла в этих болотах сто лет назад, а теперь тянет живых за собой."
Внезапно существо метнулось вперёд - прямо ко мне. Я закричала, но Иван оказался быстрее. Его топор блеснул в воздухе, и...
Раздался вопль, от которого кровь застыла в жилах. Существо отпрянуло, но не от топора - от того, что мать бросила в него горсть соли. Оно зашипело, как раскалённое железо в воде.
"Марья! Теперь!" - крикнул Иван.
Мать зажгла чёрную свечу и начала читать молитву - но не церковную, а какую-то другую, древнюю. Существо корчилось, его форма начала расплываться.
"Нет! - завопило Оно. - Вы не можете! Я ваша кровь! Я ваша плоть!"
И тут я поняла. Поняла всё.
"Она... она же..."
Иван повернулся ко мне, и в его глазах я увидела такую боль, что сердце сжалось:
"Да. Это моя прабабка. Которая утопилась здесь, когда её ребёнка посчитали мертворождённым. А теперь она тянет за собой всех наших."
Существо издало последний вопль - и рассыпалось в кучу мокрых листьев и тины. Наступила тишина.
...
Мы молча шли обратно в деревню. Только на окраине Иван остановился и посмотрел на меня:
"Теперь ты понимаешь, почему я не мог жениться? Почему все умирали?"
Я кивнула. Теперь-то я знала правду. Нашу страшную семейную тайну.
Но самое ужасное было впереди. Потому что когда мы подошли к дому, на пороге стояла... моя мать. Та самая, которая только что была с нами у мельницы.
"Где вы пропадали? - спросила она. - Я вас весь день ищу."
Я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Потому что это означало только одно...
То, что было с нами у мельницы - это была не моя мать.
Я застыла как вкопанная, чувствуя как подкашиваются ноги. Передо мной стояла мать - настоящая, живая, с знакомой родинкой над бровью и потрёпанным фартуком, в котором она всегда ходила по дому. А значит та, что только час назад чертила защитные круги у мельницы...
"Марья..." - прохрипел Иван, отступая назад. Его пальцы впились в моё плечо так, что стало больно.
Мать нахмурилась, оглядывая нас с ног до головы:
"Вы что, с ума посходили? Ваня, ты почему мою дочь в лес таскаешь? И что это у тебя за топор?"
Я не могла пошевелиться. В голове стучало только одно: если это мать, то кто тогда был с нами? Кто читал те странные молитвы? Кто знал про прабабку?
Иван первым опомнился. Он резко толкнул меня в сторону дома:
"Беги. Сейчас же."
Но мать оказалась проворнее. Она схватила меня за руку, и в этот момент я почувствовала - что-то не так. Её ладонь была... слишком холодной. И влажной. Как будто только что из воды.
"Не пугай ребёнка, Ваня," - сказала мать, но её голос вдруг изменился, стал каким-то булькающим. - "Мы же семья. Разве можно бояться свою семью?"
Я взглянула вниз и увидела, что из-под её юбки капает вода. Прозрачные капли падали на пыльную дорогу, оставляя тёмные пятна.
"Марья..." - Иван сделал шаг вперёд, сжимая топор. - "Если ты настоящая... скажи, как звали нашу первую корову."
Женщина, державшая меня за руку, замерла. Потом её лицо вдруг расплылось - буквально, как мокрый рисунок на бумаге. Черты поплыли, изменились, стали уже и острее. Когда "мать" снова заговорила, это был уже совсем другой голос - тот самый, из ночи:
"Умная ты, Ваня. Очень умный."
Я рванулась прочь, но существо держало меня с нечеловеческой силой. Его пальцы вдруг стали длиннее, острее, с синеватыми ногтями, похожими на когти.
"Не бойся, внученька," - прошипело оно. - "Ты же плоть от плоти нашей. Кровь от крови. Разве можно бояться свою прапрабабушку?"
Иван бросился вперёд с топором, но существо лишь махнуло рукой - и он отлетел в сторону, как будто его ударила невидимая сила. Я закричала, пытаясь вырваться, но тут...
Раздался оглушительный выстрел. Существо вздрогнуло, выпустив мою руку. Я упала на землю и увидела - на крыльце нашего дома стояла... ещё одна мать. Настоящая. С отцовским ружьём в дрожащих руках.
"Отпусти мою дочь, тварь!" - крикнула она, и в её голосе звучала такая ярость, что даже существо отступило.
Всё произошло молниеносно. Иван вскочил, схватил меня за руку и потащил к дому. Мать перезаряжала ружьё, не сводя глаз с "двойника". Тот стоял посреди дороги, и его форма снова менялась - теперь это была высокая тень с пустыми глазницами.
"Вы думаете, это конец? - раздался её голос, но уже не из рта, а отовсюду сразу. - Я в вашей крови. В вашей земле. Вы никогда не избавитесь от меня."
Потом был громкий хлопок, вспышка - и на дороге никого не было. Только лужа воды, которая быстро впитывалась в пыль.
...
Мы сидели на кухне - я, мать и Иван. В печи трещал огонь, но мне всё равно было холодно. Мать налила всем по стопке самогона, но руки её всё ещё дрожали.
"Значит... это правда," - тихо сказала она. - "Всё, что рассказывала бабка..."
Иван мрачно кивнул:
"Твоя бабка знала. Она пыталась предупредить. Но я не верил... пока не стало слишком поздно."
Я смотрела на них, пытаясь понять:
"Но... почему она приняла твой облик, мама?"
Мать и Иван переглянулись. В их взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе.
"Потому что..." - мать сделала глоток самогона, - "потому что она может принимать облик только родных. Только тех, кто связан с ней кровью."
Тишина. Только часы громко тикают на стене.
"Значит..." - я медленно подняла глаза на Ивана. - "Значит, ты..."
Он не стал отрицать. Просто посмотрел на меня - и в его взгляде я прочитала всё. Тридцать лет тайн. Тридцать лет лжи.
"Моя дочь," - прошептал он. - "Прости меня."
За окном вдруг завыл ветер. Где-то далеко, на болотах, кричала цапля. А я сидела за столом, понимая, что теперь эта тень - часть меня. Навсегда.
Но самое страшное было то, что в глубине души... я всегда это знала.
Три дня я не выходила из дома. Сидела в горнице, завернувшись в бабушкин платок, и смотрела в окно на дорогу к лесу. Мать молча приносила еду, ставила на стол и уходила. Мы не разговаривали. Что можно сказать, когда вся жизнь оказалась ложью?
На четвертый день пришел Иван. Я услышала, как он долго стоит под окном, не решаясь войти. Потом скрипнула калитка, и его тяжелые шаги замерли у порога.
"Пусть войдет", - сказала я, не оборачиваясь.
Он вошел, пахнущий дымом и осенней сыростью. Поставил на стол глиняный горшок с чем-то пахучим.
"Зверобой с полынью", - пояснил он. - "От дурных снов".
Я повернулась к нему. Впервые разглядывала его как отца - искала в его чертах свое отражение. Те же скулы. Такой же разрез глаз. Как я раньше не замечала?
"Расскажи мне все", - попросила я. - "С самого начала".
Иван тяжело опустился на лавку. Его руки, привыкшие держать топор и косу, теперь беспомощно дрожали.
"Было мне восемнадцать... Твоя мать и я... - он замолчал, глядя в угол, где висела старая икона. - Потом я пошел на болото. Встретил Ее. Она показалась мне такой... живой. Теплой. Я не понял тогда, с кем имею дело".
Он рассказал, как существо приняло облик его умершей матери. Как околдовало его. А когда поняло, что он догадался - наслало проклятие на всех его женщин.
"Но почему мать... почему она не сказала мне правду?" - спросила я.
Иван горько усмехнулся:
"А как? Сказать дочери, что ее настоящий отец - одержимый нечистью? Что в его роду все женщины умирают страшной смертью?"
За окном зашуршали листья. Будто кто-то невидимый прошелся по двору. Мы оба вздрогнули.
"Она сильнее стала", - прошептал Иван. - "После того как прикоснулась к тебе. Теперь она знает вкус твоей крови".
Я вдруг вспомнила - в тот страшный вечер, когда схватила свою двойницу за волосы, у меня на руке осталась царапина. Капля крови упала на землю...
"Что нам делать?" - спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Иван достал из кармана маленький нож с костяной ручкой - точь-в-точь как тот, что использовала "мать" у мельницы.
"Есть только один способ. Нужно найти ее истинное имя. Не то, что она мне сказала - настоящее. И тогда..."
Дверь распахнулась. На пороге стояла мать - на этот раз настоящая. В руках она держала старую, потрепанную книгу.
"Я знаю, где искать", - сказала она твердо. - "В церковных записях. Моя бабка говорила, что когда-то давно в деревне жила девушка... особая. Ее звали Арина, и утонула она не просто так".
Мы переглянулись. Ветер завыл в печной трубе, будто предупреждая об опасности. Но выбора уже не было - или мы найдем способ остановить ее, или она заберет меня, как забрала других.
"Завтра на рассвете идем в церковь", - сказал Иван, крепко сжимая нож. - "А пока... - он достал из мешка горсть соли и начал чертить ею линию у порога, - пока никому не открывай. Даже если это буду я".
Ночью мне снился сон. Я стояла на берегу болота, а передо мной - женщина в белом. Она протягивала руки, и я видела, что у нее мои глаза. Мои губы. Мое лицо.
"Доченька", - шептала она. - "Мы же одной крови. Ты моя. Ты всегда была моей..."
Я проснулась с криком. На подоконнике, с внутренней стороны, лежала мокрая ветка ивы. А на полу - следы босых ног. Ведшие от окна... к моей кровати.
****
Рассвет застал нас у старой церкви. Отец Николай, сгорбленный старик с мутными глазами, не удивился нашему приходу. Будто ждал.
"Про Арину спрашиваете? — проскрипел он, отпирая черный от времени дубовый сундук. — Давно никто не вспоминал..."
Из сундука пахнуло сыростью и чем-то еще — сладковатым, как тление осенних листьев. Старик достал потрепанную книгу в кожаном переплете с вытертыми буквами на корешке.
"Метрики за 1892 год. Читайте сами."
Мать дрожащими руками открыла пожелтевшие страницы. Я заглянула через плечо и обомлела — на развороте красовался огромный чернильный клякс, будто кто-то специально залил текст. Но в уголке уцелела запись:
"Арина Дмитриева... родина... особая метка..."
Отец Николай вдруг резко захлопнул книгу, чуть не прищемив матери пальцы.
"Довольно! Не ваше это дело. Уходите."
Иван шагнул вперед, но священник неожиданно выпрямился во весь рост, и в его глазах вспыхнуло что-то... нечеловеческое.
"Я сказал — уходите. Пока не поздно."
Мы выскочили на паперть, и тут дверь церкви с грохотом захлопнулась сама собой. Мать была белее снега.
"Он... у него глаза... они стали как у той... у нявки..."
Мы бежали через село, не оглядываясь. Только у нашего дома Иван остановился как вкопанный — на крыльце сидела черная кошка с неестественно длинным хвостом. Она смотрела на нас... и смеялась. Тихо, почти неслышно, но смеялась.
"В дом. Быстро!" — прошипел Иван, толкая нас внутрь.
Ночью я проснулась от странного звука — будто кто-то скребется в окно. Подойдя, я увидела на подоконнике лужицу воды, а в ней... прядь седых волос. И записку, написанную кривым почерком:
"Ты узнала правду. Теперь ты моя. Арина."
Я хотела закричать, но в этот момент в окне мелькнула тень. Отец Николай стоял под яблоней, но теперь он был молод — черноволосый, с горящими глазами. Он протягивал ко мне руки, и я вдруг поняла страшную правду — это не нявка преследовала нас. Это был он. Всегда он.
Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стоял Иван с топором.
"Одевайся. Мы уходим. Сейчас же."
На кухне мать собирала узел, бормоча молитвы. Вдруг со двора донесся тот самый смех — кошачий, но уже человеческий.
"Они здесь", — простонала мать.
Иван бросился к окну — на дворе в лунном свете стояли десятки фигур. Все в белом. Все с мокрыми волосами. Все... с моим лицом.
"Бежим через заднюю дверь. К реке."
Мы выскользнули из дома, но не успели сделать и десяти шагов — из темноты вынырнул отец Николай. Только теперь его кожа была синеватой, а изо рта капала черная жижа.
"Оставьте ее. Она принадлежит нам. Кровь зовет кровь."
Иван замахнулся топором, но священник лишь рассмеялся — и этот звук разорвал ночную тишину, как нож пергамент. В ответ со всех сторон зашевелились белые фигуры. Они приближались. В их пустых глазах отражался лунный свет...
Мать вдруг рванулась вперед, выхватив у меня из кармана тот самый костяной нож.
"Бегите! Я задержу их!"
Я хотела остановить ее, но Иван схватил меня на руки и понес к реке. Последнее, что я видела — как десятки белых рук смыкаются над матерью... а потом вспыхивает ослепительно-белый свет.
На берегу нас ждала лодка. Иван бросил в воду горсть соли, толкнул лодку и прыгнул сам.
"Греби! Греби изо всех сил!"
Я гребли, не чувствуя рук. За спиной раздавались крики — то ли человеческие, то ли нет. А когда мы были уже на середине реки, я увидела — на том берегу стояла мать. Одна. С поднятой рукой. И хотя я не слышала слов, я поняла — она говорила "прощай".
Только утром, когда мы доплыли до соседней деревни, я заметила — в кулаке у меня зажат клочок бумаги. Мамина записка:
"Он не твой отец. Настоящий отец — отец Николай. Вот почему она выбрала тебя. Ты ее кровь. Ты ее воскрешение."
Я подняла глаза на Ивана. Он смотрел на меня с таким ужасом, будто видел впервые. И в этот момент я поняла — бежать бесполезно. Она найдет меня. Всегда найдет.
Потому что я — ее.