Виктор прибыл в Овсянники в конце сентября. Дождей в ту пору было немного, но земля уже напиталась холодом, воздух был словно сырой, как в предбаннике, и тишина стояла такая, будто деревню накрыли стеклянным колпаком. Его УАЗик, старенький, со скрипом в подвеске и ржавчиной под дверями, вывернул с основного тракта на проселочную, сразу после покосившегося указателя с облупленной надписью "ОВСЯННИКИ", в которой остались только некоторые бледные буквы «Остальное сжёг коррозией дождь и годы.
Дорога шла между двух холмов. Лес, чёрный, скукоженный, поднимался слева, а справа за жухлой травой и полысевшими кочками тянулся овраг. Колёса шуршали по песку, и откуда-то снизу, из-под кузова, постоянно доносился глухой дребезг — как будто подвеска знала, что жить ей не долго.
Он остановился у первого столба. Тот стоял отдельно, как часовой, без провода. Только один прогнивший изолятор качался на верхней траверсе. Основание столба было подточено временем, дерево рассохлось, покрылось мелкими трещинами. Шляпка болта была заржавлена, резьба почти стёрлась. Всё говорило о возрасте — сорок, а может, и пятьдесят лет.
Виктор вышел из машины, хлопнул дверцей. Мягко скрипнули резиновые уплотнители. Под ногами похрустывала подмерзшая трава. Он обошёл машину, достал из багажника старый деревянный ящик с инструментами. Металл отдавал стылым холодом, как будто всю ночь пролежал в сыром подвале. Перчатки отсырели — ткань стала тяжёлой, влажной, липла к пальцам.
Постоял, посмотрел на линию передач, уходящую в сторону опушки. Там, за деревьями, поднимались следующие столбы, всё так же молчаливо, по одному. Он поёжился. Не от холода. Просто было чувство, будто они не хотят, чтобы их трогали.
В доме бабки Зины он оказался на второй день. Работал в гору, по линии, резал старую алюминиевую жилу. Работал без суеты, вдумчиво. Одиночная работа — привычное дело. Лазал без страховки. Не из бравады — просто так было быстрее. За десятки лет научился чувствовать дерево: где мокро, где труха, где гвоздь сидит ржавый. Никогда не болтал, на вахтах его звали «немец» — не за характер, а за то, что всё делал точно. Курил молча, работал без ворчания. В бумагах — холост, в паспорте — развод. Детей не было. Ни жалости к себе, ни тоски. Только привычка работать до упаду и везде таскать за собой ящик с инструментами, где всё на своих местах: кусачки, изолента, ключ на семнадцать. Ничего лишнего.
Дом Зины был неожиданно ухоженным. Крыша покрыта жестью, окна в рамах, стекла чистые, в сенях веник, рядом с порогом — кованая кочерга, будто и не бабка одна живёт, а домовой с нею. Из трубы валил ровный дым — тянуло смолой и мокрой сосной. Едким, как бывает от старой печи, когда дрова отсырели. Двор был подмётан. Курица пробежала у ног, черная, как уголь, и скрылась за изгородью. На крыльце стояло ведро, в нём — вода и щётка.
Он постучал. Пальцы коснулись старой доски, и та отозвалась глухим звуком, будто бочка. Открыла она — бабка с глазами, будто молодыми: карие, тусклые, но с искрой. Лицо плоское, нос с горбинкой, щеки жёлтые, как старая бумага. Халат ситцевый, поверх — телогрейка. На ногах валенки. Без слов, только взглядом спросила: «Ты кто, зачем?»
— Электрик я, — сказал он. — Линию демонтировать пришёл.
Она помолчала. Поджала губы. И медленно кивнула.
— А, значит, и моё обрежешь.
— Да вы ж вроде от линии отключены.
— Не важно. Всё равно обрежешь. Так ведь теперь, никто слушать не станет бредни старухи.
Говорила негромко, будто боялась, что кто-то услышит. Он на секунду замер, потому что фраза задела. Странно сказала.
Но потом только кивнула.
— Зайди, чайку попьёшь. Холодно ж на улице.
Он вошёл. Внутри пахло печкой, молоком, старой тряпкой и сушёной мятой. В углу — иконы, занавеска на кухню с вышивкой, под столом — кот, серый, ухом подёргивает. Печь гудела ровно. Чайник кипел. Она подала кружку, кружка — алюминиевая, старая. Ободок чуть погнут. Чай — чёрный, густой, с запахом трав.
— Давно живёшь тут одна? — спросил он, не поднимая глаз.
— Одиннадцатый год сынок мужа уж нет. Умер в бане. Сердце. Я потом с ним три дня лежала. Не из чего было звонить. Да и некому.
Молча пил чай. Она сидела напротив. Руки сложила на столе. Пальцы искривлённые, но ногти подстрижены. Глаза не отводила.
— У нас тут не любят чужих, — сказала вдруг.
— Да вроде и нет никого.
— Вот именно.
Он кивнул. Понял. Замолчал.
Снаружи снова пошёл дождик. Лёгкий, моросящий. По железной крыше дробно застучали капли. Где-то на дворе затрещала курица. Соседей не было слышно. Ни собаки, ни радио. Ничего. Только звук воды. И тиканье старых часов на стене. Тик. Так. Тик. Так.
— А не боишься ты? — вдруг спросила она.
— Чего?
— Тут ведь не просто деревня. Тут узлы. Завязки. Линия эта — она не к станции тянулась. Ее ставили люди, которые от власти свою веру скрывали. Ты на холм то подымись да посмотри.
***************************************
Подъём был не резкий, но вязкий — так всегда бывает, когда идёшь в плащевке под моросящим дождём. Земля под ногами скользила, местами глина обрушивалась, и сапог тянул за собой целый ком грязи. Слева высилась кромка ельника, молчаливая, плотная, как подступившая к деревне стена. Справа, вниз, уходила жухлая трава, в которую просел один из старых заборов — чёрные колья стояли под углом, как сломанные пальцы.
Виктор шёл медленно, без спешки. Ветер тянул за полы куртки, капли стучали по капюшону ровно. Холм, окружавший деревню с северной стороны, был высоким, с облезлой вершиной, где глина проваливалась гнёздами. Красноватая, словно кирпичная крошка, она местами осыпалась в овраги — деревья на склоне давно не росли, земля была пустая, только жёсткая трава да мхи.
Он поднялся на самый верх и остановился, опёршись рукой о поваленный столбик старого межевого знака. Сердце било ровно. Куртка под плащом отсырела. Сквозь серые облака пробивался тусклый свет — ни солнце, ни тень, а что-то промежуточное. Внизу, как на ладони, раскрылась деревня.
Домов было немного. Пятнадцать, не больше. Половина перекошена, крыши сломаны, в некоторых вместо окон торчали фанерные заплаты. Улицы — две основных и короткая поперечная, скорее проход, чем улица. Дома стояли плотно только у дороги, дальше редели, пока не исчезали в траве. Пусто. Даже собака не тявкала.
Виктор присел на корточки и осмотрел всё внимательнее. Линия электропередач тянулась от шоссе через поле, а потом вела в деревню, петляя между избами и уходя дальше, к южному лесу. Столбы были старые, советские — деревянные, с треснутыми изоляторами, покосившиеся. Он работал с такими ещё на севере, в посёлках, куда после зимы добирались только на гусеницах. Пара таких линий и на вахте падали прямо в озеро, когда грунт подмывало.
Он провёл взглядом по схеме. И вдруг замер.
Что-то в расположении столбов сбивало глаз. Он пересмотрел путь ещё раз, чуть прищурившись, как если бы оценивал разметку площадки с высоты. И тогда понял. Они стояли не по прямой, не по логике обычной разводки. Вместо линейного маршрута образовывался узор. Пятиконечная звезда. Прямо поверх деревни. Каждая вершина приходилась как раз на крайние избы, и в этих точках, по совпадению или нет, стояли… колодцы.
Один — каменный, обложенный плитами. Второй — старый сруб, весь в мху. Третий — едва различимый издалека, с кривой жердью. Все на своих местах. Центр звезды — как раз пересечение улиц. А между вершинами — остатки алюминиевой жилы, пережившей не одну зиму. Провод — чёрный, провисший, но ещё держался.
Он медленно выпрямился. Щёлкнул застёжкой на капюшоне. Мокрый воротник лип к шее.
В голове всплыла обложка книги, которую читал лет десять назад — «Неразрешённые явления. Геометрия культа». Там была такая же звезда. Только называли её не звездой, а сигилой. Символом защиты или удержания. Виктор толком не помнил, да и не верил в такие вещи. Но он тогда за поем читал всё подряд. Пока не начались поездки вахта за вахтой, и чтение осталось где-то между полустанками и пьяными вагонными ночами.
Он спустился с холма без спешки. Дождь усилился. Глина под ногами стала клейкой. УАЗик блестел мокрыми боками. Зина сидела на крыльце, под навесом, укрытая старым одеялом, будто знала, что он скоро вернётся.
— А чего это у вас линия не по схеме идёт? — спросил он, подходя ближе.
Бабка посмотрела на него долго.
— Не режь ты провода, — тихо сказала она. — Оставь. Пусть стоят.
— Не могу. Работа есть работа. Мне задачу дали — демонтировать. Линия на балансе теперь у новых. Частники, управляющая компания, "Сегеда".
Он показал на эмблему на рукаве. Логотип облез, но надпись читалась.
Бабка вздохнула.
— Зачем тебе эти столбы? Что с них? Там ведь отключено.
— Отключено — не отключено, а списано. Я не решаю. Мне указ на снятие — я снимаю.
Он стоял под дождём, не двигаясь. Промок до плеч. Куртка тянула вниз, вода шла по пояснице, по спине. Воздух был ледяной, как из промерзшего погреба.
— Оно ведь не к станции шло, — повторила она. — Ты думаешь, просто линия? А ты посмотри в колодцы. Их в землю не просто так вырыли. Там у каждого свой след, своя глубина.
Он молчал. И понимал, что спорить бессмысленно.
Она защищала деревню. Она просила не лезть, потому что знала привыкла что тут все как заведено как есть… старые люди что с них взять.
— Ну ладно. Дело моё такое. С утра полезу, — коротко сказал он. — Дождь бы только дал разойтись.
Он остался у неё на ночлег. За окном шелестел мокрый мрак, и из трубы бил дым, тяжёлый, смолистый. В комнате пахло щами, пыльной печью и старыми книгами, сгрудившимися на полках шкафа.
Двое суток дождь не прекращался. За два дня дождя он ей по дому кое-что починил: петли на двери смазал, умывальник подтянул, шов под бачком герметиком прошёл. У печи заслонку поправил — та закрывалась криво. Бабка варила суп, все приговаривала как же он похож на ее сына.... Смотрела, как он поправляет застежку на ремне для "кошек" — тех самых стальных зацепов, что электрики крепят к ногам.
На третий день утром он вышел и посмотрел на холм. Облачность разошлась. В просветах уже было видно: земля сильно поехала, но пока держалась, вся в новых трещинах будто вот- вот и очередной огромный пласт глины скатится и завалит деревню. Работу можно было начинать.
— Всё. Я всегда делаю, что мне положено. Если сказали снять — значит, сниму. Не первый раз.
Он говорил спокойно, как человек, который не философствует. Просто действует. Бабка ничего не ответила. Только проводила его взглядом до порога. И поставила кружку в раковину, не обернувшись.
*******************
Он вышел на улицу. Дождь к утру почти ушёл, только из листвы на крышу капало с паузами. Под ногами было мокро, но не вязко — верхний слой схватился ночным холодом. Воздух стоял свежий, с дымком и запахом мха.
Виктор подошёл к буханке, открыл заднюю дверь, проверил ящик. Внутри — всё по местам: запасные изоляторы, кусачки, бухта старой верёвки, обвязка. «Кошки» вначале положил отдельно, рядом с ремнём. Он надел их не спеша — сперва на правую ногу, потом на левую, зацепы затянул крепко, проверил на ходу.
Первый столб стоял за изгородью, на краю деревни. Он уже было наметил схему: три столба — лезет, режет, сбрасывает провода, потом перегоняет буханку вперёд, сматывает, грузит. Так проще — лишнего не носишь.
Провода были алюминиевые, трёхжильные. Обвязка старая, кое-где — на скрутке. Он полез без суеты, шаг за шагом. Дерево влажное, когти царапали рыхлую древесину, но держали. До траверсы добрался быстро. Ветер гнал остатки тумана, и оттуда, сверху, снова открывался весь вид — холм, деревня, пустая улица. Он не смотрел. Теперь надо было работать.
Снял жгут, перерезал каждую жилу по отдельности. Скручивал в кольца, сбрасывал вниз. Изоляторы снимал не все — только те, что можно было открутить. Остальное — трещало, крошилось под пассатижами.
Внизу уже лежала бухта — десяток метров старого кабеля. Он спустился, отстегнул кошки, сложил их в машину. Обошёл столб, проверил остатки — всё чисто. Снято.
Буханка стояла в двадцати метрах. Завёл, подтянул ближе к следующей опоре, заглушил. Сел на корточки, стал сматывать провод в кольца — не перетягивая, чтобы потом не ломался. Каждое кольцо подвязывал верёвкой. Под стенкой кузова уже лежали два мотка, рядом — снятая железная скоба с одной из опор.
Работа шла спокойно. Он знал, как вести себя с линией. Она не любила суеты.
На третьем столбе, ближе к изгороди, одна из жил застряла — уцепилась за сучок. Пришлось лезть второй раз, обрезать повыше, бросить вниз в две части. К этому времени небо снова стянуло тучами, и ветер усилился. Подкрался тот самый момент, когда всё вроде бы идёт по плану, но в воздухе что-то не так. Не тревога — просто неуверенность.
Он поднялся на четвёртый столб ближе к склону. И когда стоял уже наверху, нога в «кошке» упёрлась в подгнившее дерево, взгляд сам собой ушёл за линию. И снова — эта чёртова геометрия. Столбы стояли не как положено. Он видел это сверху: линия не просто шла — она пересекалась, петляла, образуя внизу ту самую пятиконечную форму.
Центр звезды приходился как раз на развилку улиц. И теперь, глядя с высоты, он видел: в центре — старая рыхвина, заросшая травой. Может, колодец, может, резервуар.
Он выдохнул шумно, отвернулся обратно к работе.
Снял последнюю жилу, бросил вниз. Осталась ещё пара столбов до леса.
Он спустился медленно. Когда ступал на землю, почувствовал, что глина пружинит под ногами.
Проверил обвязку, затянул ремень. Бросил взгляд на дом Зины — она стояла в проёме двери, не шевелясь. Просто смотрела.
Он пошёл дальше. По инструкции. По звезде.
*****************************
Он поднялся на столб у края деревни. Дерево под гвоздями рыхлое, местами сгнило — когти проваливались, приходилось выбирать места покрепче. Наверху ветер уже чувствовался: тянул за капюшон, толкал в бок, гнал тонкий дождь в лицо.
Он закрепился карабином за металлическую скобу под траверсой, выпрямился, откинулся назад — проверил удержание. Всё держит.
Отсюда деревня открывалась почти вся: крыши, пустые дворы, дальняя улица, и в конце неё — чья-то фигура.
На другом конце, метрах в ста, между двумя обвалившимися домами фигура— шла. Спокойно, не торопясь. По виду — человек. Высокий, плечистый. Одет странно — в длинный тёмный плащ или, может, в старую рясу. Шёл по центру дороги, прямо, как по нитке. Головы не поворачивал. Шаг мерный. Руки — не видно.
Виктор задержал взгляд. Сначала хотел крикнуть — позвать. Но потом подумал: кто это может быть? Он ведь был уверен, что кроме Зины тут никого. Ни одного живого двора. Ни звука, ни радио, ни собаки.
Он почесал щеку тыльной стороной перчатки, продолжал наблюдать.
«Ну подойдёт ближе — узнаем, кто такой… Может, бродяга. А может, сосед бабки. Странно, конечно…
Он скосил взгляд чуть левее — и замер. С другой стороны, из оврага, между двух проломанных изгородей, медленно поднималась ещё одна такая же фигура. Тоже в плаще, тоже с прямой спиной и чётким шагом.
Повернул голову вправо — и ещё одна. Между колодцем и баней. Шла по мокрой тропе, шаг уверенный.
Трое. Нет — уже пятеро.
Все — одинаковые. Высота, шаг, плащ — один в один. Ни у одного — лица не видно, всё тень да складки. Ни звука. Только капли по крыше буханки да поскрипывание изолятора в такт ветру.
Он почувствовал, как в груди стало тяжело. Как в заброшенном шахтном лифте — когда знаешь, что он держится на одном тросе, а под ногами — сто метров пустоты.
Снял карабин, быстро перебросил верёвку за спину, проверил обвязку. Лез вниз.
Поскальзывался. Один раз чуть не упал. Левой рукой держал себя, правой уцепился за скобу пониже.
Они шли. Ближе. Почти вровень друг с другом, будто на параде. В полном молчании.
Первый стоял уже в метре. Прямо у столба.
Роста — с Виктора, а может, выше. Плащ — старого покроя, ткань блестит на сгибах, будто промаслена. Ни молнии, ни пуговиц. Руки висят вдоль тела. Лицо не видно — голова будто в тени. Стоит, и всё.
— Мужик, — сказал он негромко. — Ты чего? В рясу-то зачем влез?
Тишина.
Фигура не шелохнулась.
— Говорить будешь? Или ты… от Бабки?
Он попытался найти хоть какое-то сходство с человеком, может, черты. Ничего. Просто стоит фигура непонятная.
Подошли ещё трое. Из-за амбара, со стороны оврага, один — через двор с пустым сараем.
Окружили полукругом. Почти вплотную.
— Эй… Алло… — голос прозвучал хрипло. — Я тут работаю. По заданию. Уезжать не собирюсь...
Фигуры не отвечали.
Он глянул в сторону дома Зины. Крыльцо было пустым. Одеяло, в котором она сидела с утра, валялось на ступенях.
Дверь приоткрыта. Ни силуэта, ни шевеления. Печная труба не дымит.
Его передёрнуло. Не от страха. От отсутствия логики. Всё, что происходило просто бред галлюцинации… пугала только неизвестность. Кто эти внизу? И что будет если спустится?
— Ну давай… — пробормотал сквозь зубы. — Встали, как истуканы. Теперь что?
Фигуры подняли головы.
Он впервые увидел их лица. Или то, что было вместо них. Ни глаз, ни рта. Плоско, как плохо залитая маска.
Он замер. Даже ветер не почувствовал.
Они стояли. Молча. Вплотную к столбу. Один, два, пять.
Ветер усилился. Ветер пошатывал траверсу, где-то в креплении скрипнул болт. Опять пошел дождь..
Он посмотрел вниз. Потом в сторону. Больше никого…
Только стоящие люди, одинаковые, как трафарет.
*****************************
Прошёл час..
Он всё так же висел на столбе, застёгнутый в обвязку, с замёрзшей спиной и пальцами, которые уже почти не гнулись. Дождь шёл мелкий, с равномерным шорохом по капюшону. Вода стекала за ворот, в сапоги, под ремень. Внизу стояли они. Те же пятеро. Ни один не шевелился. Смотрели вверх. Всегда прямо на него.
Он пытался говорить. Сначала — громко. Потом — в полголоса. Потом — уже сам с собой.
Слова летели вниз, гасли в сыром воздухе. Ни один из стоящих не шелохнулся. Стояли, как и прежде, полукругом у основания, как застывшие. Плащи мокрые. Лица — гладкие, будто из расплавленного воска. Смотрели вверх. Прямо на него. Не отводя взгляда. Не шелохнувшись. Как манекены, которых забыли убрать с витрины.
Он смотрел вниз — и понимал, что не выдержит. Висеть дальше — значит замёрзнуть, упасть, сдохнуть. Он перевёл дыхание, перехватился, подвинулся чуть ниже. Пачка сигарет в кармане промокла, вода стекала по одежде.
Под ним — крыша буханки. Недалеко. Полтора метра, может, чуть больше.
Он снял «кошки», перецепил их вбок, сделал из них подобие упора — чтобы ноги не соскользнули. Перевёл вес. Рассчитал.
И прыгнул.
Крыша встретила его хлёстко — жесть прогнулась с грохотом, будто кто-то ударил по ней молотком изнутри. Он упал на бок, резко перевернулся, соскользнул по стеклу и капоту. Под ногами зашуршала грязь, ботинок ушёл в воду. Он отпрыгнул, и, не глядя назад, побежал.
Бежал к дому Зины.
Поскальзывался, ноги разъезжались, один раз грохнулся прямо в лужу у калитки, ударился плечом. Уцепился за доску, но та не выдержала — гнилая, сломалась под его тяжестью. Он проломил ограду боком, выругался, задыхаясь, поднялся и, не оглядываясь, вбежал на крыльцо. Дверь — распахнута.
Он оглянулся.
Пусто.
Фигур нет. Ни в поле, ни у столба, ни у дома. Как будто и не было никого.
Он ввалился внутрь, закрыл дверь, закрылся щеколдой, потом накинул цепочку. В прихожей пахло печью и чем-то мерзким, как от трупа.
Подошёл к столу. На нём — ведро с водой.
Кружку он не нашёл — и просто зачерпнул ладонями прямо из ведра. Пил жадно, шумно. Дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном.
Он вытер губы рукавом, отполз к лавке, сел, привалившись к стене.
И в этот момент из-за занавески на кухню кто-то вышел.
Он вскинулся. На пороге стояла фигура. Такая же, как те. Плащ, рост, всё — как под копирку. Лицо — маска. Ни глаз, ни рта.
Он вскочил. Вокруг — ещё. Из темноты, из коридора, из-за вешалки — один за другим. Пять. Опять пятеро. Окружили. В комнате — тесно, печка ещё тёплая.
Он крутанул головой. Как? Как они зашли? Через дверь? Через окно?
Задвижка висела на месте. Цепочка — тоже. Он был уверен, что закрыл.
Он бросился к печи. Уперся рукой в кирпич. На крюке — кочерга. Длинная, кованая, с узором у рукояти. Схватил её и — со всего размаха, изо всей силы — ударил по ближайшему.
Но не было удара.
Кочерга прошла сквозь фигуру, как через пар. Воздух завибрировал, и железо врезалось в пол. От удара отдало в кисти — будто по бетону ударил. Он не разжал рук, хотя хотелось.
Перед ним — пусто.
Фигур не стало.
Он обернулся. Никого. В доме — тишина. Только снова капает из умывальника только ветер гудит в трубе.
Он стоял, тяжело дыша. Пальцы на кочерге белые. Сердце стучало, как кувалда в ребра
Он отбросил железку, и побежал.
Открыл дверь, выскочил на улицу.
Дождь прекратился.
Тишина стояла липкая. Воздух — как в подвале: прелый, душный. Но ни одного звука. Ни птиц, ни насекомых.
Он добежал до буханки, распахнул дверь, забрался внутрь. Завёл с первого раза.
Движок кашлянул, взревел.
Он выжал сцепление, врубил первую и рванул. Песок под колёсами шуркнул струйками, машину повело. Он вырулил и дал газу.
Машина пошла по улице — мимо колодцев, мимо провисшей линии, мимо столбов. Он гнал, пока не показалась просёлочная. Пока стрелка не дёрнулась к семидесяти. Пока дорога снова не стала ровной, хоть и пустой.
Только тогда он отпустил руль одной рукой, вытер лоб и сказал вслух:
— Нахрен.
И ничего больше.
*****************************
Он вдавил тормоз до предела. Машина с резким скрипом прошлась колёсами по мокрому песку, влетела в лужу и, пробуксовывая, протащилась ещё несколько метров по разжиженной глине, пока не встала, накренившись на одну сторону. Педаль дрожала под ногой. Руки сжимали руль до побелевших пальцев. Он не сразу понял, что остановился.
Перед ним не было ничего.
Ни оврага. Ни поля. Ни лесополосы. Просто провал. Чёрная пропасть начиналась прямо у кромки дороги. Как будто дорога оборвалась незыблемым художником стиравшим рисунок на бумаге. А здесь, в реальности, среди земли и сырости — была пустота. Резкая, без объяснения.
Он вышел. Дверь закрылась с глухим звуком. Под ногами хлюпала жижа. Мокрые ботинки вязли. Он обошёл машину, остановился у самого края. Там, где ещё вчера была просёлочная. Где должна была идти лесная полоса. Ничего.
Срез. Будто гигант вырубил круглую площадку из земной коры. Не разлом — а ровный, как технический. Ни корней, ни щебня — только чернота. Не провал — дыра. Отвесная, бесконечная. Никакого дна. Ни звука. Ни ветра оттуда. Только пустота, в которую глядел он сам.
Он стоял, мокрый до пояса, не мигая. И через какое-то время ему показалось, что бездна смотрит в ответ.
Жжение в груди было слабым, но упорным. Как будто что-то там не выдержало. Он отшатнулся, почти споткнулся, бросился обратно в кабину. Завёл с третьего раза, дал газу и развернулся на месте. Грязь летела с колёс. Он проскочил обратно через деревню, мимо тех же столбов, мимо забора с развалившимся углом. Поднялся на высокий холм. Там старая дорога, почти заросшая. Он выбрал её.
Подъём дался тяжело. Камни вылетали из-под шин. Колёса проскальзывали. Но он поднялся. Высота открыла панораму. Он затормозил, не глуша двигатель. Вышел. И понял, что круг замкнулся.
Впереди — снова чёрная черта. Обрыв.
С этой точки было видно всё. Пространство вокруг — выдранный пласт земли. Как остров. Кусок суши, отрезанный от остального мира. Ни горизонта. Ни далёких лесов. Только край, идущий по дуге. Чётко. С глиной, с травой, с деревьями. А за краем — та же чёрная пустота. Молчащая. Не дышащая. Бездонная.
Он не шевелился. Потом сказал:
— Господи, спаси и сохрани.
Слова были чужими. Как будто кто-то произнёс их за него.
Он повернулся — и увидел.
В тумане, за границей, появился силуэт. Неясный. Но огромный. Как гора. Он уже приближался. Глаза — две огненные вспышки, пульсирующие. Рога — вытянутые, острые, уходили вверх, будто врезались в небо. Пасть раскрыта. Не с зубами. Пустая. Но в ней пульсировало пламя.
Вся земля — деревня, дома, столбы, его машина — всё дрогнуло. Всё покатилось. Края пошли вниз. Он чувствовал, как грунт уходит из-под ног.
И тут кто-то схватил его за локоть. Рывком.
Он повернул голову. Рядом стояла бабка.
Она не говорила. Только тянула. Сила в руке — как у взрослого мужика. Он не сопротивлялся. Пошёл. Склон был скользкий. Но она шла уверенно. Тянула его вниз, к деревне. Дом был рядом. Дым из трубы уже шёл в сторону. Как будто всё по-прежнему.
Она открыла дверь, подтолкнула его внутрь. Сама не вошла. Он стоял в сенях, а она — на крыльце.
— Прощай, сынок… Прощай, миленький, — сказала.
И захлопнула дверь.
Он только успел увидеть в последний миг как. Пламя уже охватывало ближайшие кусты. Забор задымился. Деревья — как факелы. Всё горело.
А потом — тишина. Без перехода. Всё оборвалось.
Он услышал, как по подоконнику стучат капли. Мелко, ритмично. Запах дыма исчез. Пахло дождём и мокрой золой.
Он открыл дверь. Вышел.
Всё было на месте. Деревня. Дорога. Лес. Буханка стояла у столба. Воздух был тяжёлым. Облака сгущались, закрывая небо. Но никакой бездны. Ни огня. Ни рогов. Только глина под ногами и низкий, тяжёлый гул далёкого грома.
ЭПИЛОГ
Через день он был на базе. Промокший журнал путевого листа сдал молча. Бумаги подписали быстро. Вопросов не задавали — до поры. Но потом позвали к врачу. Так было заведено: если человек неделю один, его проверяют.
Он рассказал. Не всё. Только то, что не казалось бредом. Про фигуры — нет. Про бабку — частично. Про провал — сказал. Про чёрное небо — тоже.
Его отправили к психиатру. Тот слушал внимательно, записывал. Потом позвал фельдшера. Взяли кровь.
Через два часа вызвали снова. Доктор держал в руке тонкую распечатку.
— У вас в крови остаточные соединения алкалоидной группы. Концентрация небольшая, но стабильная. Вы уверены, что ничего не принимали? Никаких таблеток? Трав?
— Нет, — сказал он. — Только чай. У бабки.
Доктор кивнул.
— Бывает. Местные — народ своеобразный. Могли настоять на чём угодно. Валериана, болиголов, чёрт знает что ещё. Не потому что злобные, а потому что считают нас…
Он не договорил. Сложил бумажку.
— Нашу компанию, знаете ли, тут не любят. Думают, мы лес портим. Тайгу рубим, земли ломаем. Ну, это всё глупости. Суеверия.
Он слушал. Не спорил.
— Я просто делал работу, — сказал он.
— И правильно, — кивнул доктор. — Главное — вовремя остановиться. Отдохните. Пока без смен. Посмотрим в динамике.
Он вышел. Прошёл мимо гаража. Воздух был сухим. Пахло мазутом. Где-то вдалеке включилась сварка. Всё было как обычно. Только в голове всё ещё стоял тот звук — будто земля хрустит. И ощущение, что он до сих пор на ладони у кого-то огромного злобного демона, решившего сыграть со всей землей злую шутку..
(Хоспода спасайте вашего пистеля)) у кого есть рублей 50 - 100 подкинте на пожрать) совсем плохой месяц зарпалты нету...
2202200395072034 сбер. Наталья Л. или по номеру 89033043905