Ранее я писал, что индексация документов — это способ масштабировать исследование, если есть на то воля и интерес. Но что нам может дать масштабирование помимо роста древа?
Сегодня сделаем ещё один шаг в генеалогической реконструкции: попробуем выявить характер и основные направления крестьянских миграционных потоков внутри вотчины Шереметевых / Разумовских в 1763–1782 гг.
В этой заметке мы подружим генеалогию с геоинформатикой и посмотрим, как можно использовать сервис Kepler.gl для визуализации родственных связей между сёлами. Ведь генеалогия — это не только имена и даты.
Краткая характеристика вотчины
1. Количество населенных пунктов — 10, в том числе:
- русских — 3: Большое Маресьево, Большие Поляны (она же Круглая Поляна), Малая Поляна (она же починок Старое Маресьево). 4457 человек в трёх сёлах;
- белорусских — 6: Василево (оно же Василев Майдан), Елфимово, Кондрыкино, Михалково, Новая Слобода, Чиреси. 6579 человек в 6 сёлах;
- несколько особняком стоит деревня Погибелка: связи между 1677 и 1710 годами проследить в ней трудно. Будем считать её белорусской (см.: Ляпунов Б.М.: Несколько слов о говорах Лукояновского уезда). Население 277 человек.
2. Род занятий: земледелие. В четырех сёлах (Василево, Елфимово, Кондрыкино, Михалково) жили потомки работников поташных производств (самоназвание — будаки). К 1763 году они также были земледельцами во 2-3 поколении.
Поташные села и «белорусский вопрос»
Мне особо интересны четыре села: Елфимово, Василево, Кондрыкино и Михалково. Эти села (майданы, как их тогда называли) были одним из центров поташного производства в Лукояновском уезде на рубеже XVII-XVIII веков. На момент их появления население было полностью белорусским. Даже сегодня (три века спустя!) часть их жителей стойко ассоциируют себя именно с Белой Русью, что вызывает ряд вопросов:
- как им удалось сохранить свою культурную идентичность и национальное самосознание?
- почему столь ментально близкий к великороссам народ не растворился в нем бесследно?
Чтобы понять, как белорусы жили в окружении мордовских и русских селений, одних имён и фамилий уже недостаточно. Нужна карта связей с указанием, кто с кем вступал в брак, откуда и куда переводили крестьян, как формировались локальные сообщества. Круговые диаграммы (как в предыдущей части) здесь не помогут: для понимания социальных процессов нам нужна реальная география, а не абстрактная картинка. Также нужно понимать, что к 1782 году процесс ассимиляции белорусов шел уже около 100 лет, поэтому мои сведения и сделанные выводы не претендуют на абсолютную точность и требуют проверки.
От ревизии к карте
По каждому селу (см. выше) у меня есть проиндексированная IV ревизия: в ней достаточно подробно показано движение населения с 1763 по 1782 гг. Если эту информацию перенести в csv-таблицу, указать тип связи (брак/перевод), затем геокодировать (добавить координаты сел) и загрузить в Kepler, мы получим наглядную картину миграций за неполные 20 лет с привязкой к реальной географии. Вот пример таблицы:
А вот результат:
Полученную карту сложно назвать просто «визуализацией», это больше похоже на социальную сеть. Перед тем, как приступить к её анализу, следует отметить местную специфику перемещения крестьян:
- Основной тип миграции это браки. Количество переводов внутри вотчины за период 1762–1782 гг. было ничтожно малым (несколько десятков), что не приносит значительного вклада в общую картину.
- Селения будаков отличались относительно высокой «закрытостью», большинство браков у белорусов заключалось внутри их сел. Так например в Елфимове из 260 выданных в замужество девушек 195 были выданы в то же село, в Василеве — 93 из 117, в Кондрыкине — 133 из 179.
Что мы видим на карте?
Важным показателем ассимиляции является число смешанных браков. Но в закрытой вотчине ассимилироваться будакам было особо-то и не с кем: они оказались здесь этническим большинством. Парадокс! Единственным путем к ассимиляции были браки с жителями Большого Маресьева, Малой Поляны (она же починок Старое Маресьево) и Больших Полян (она же Круглая Поляна). Таких браков мы видим крайне мало: возможно, будакам было проще жениться «на своих», ведь к белорусам и в XIX веке местные относились с недоверием, называя их «прямой шляхтой» и «поляками» (см.: Нижегородский сборник, т.2. 1869). Наверняка была в этом и определенная политика помещиков:
«Здесь не требовалось любви и взаимного согласия на брак, и никаких справок о возможности брака от духовенства: сватом был сам помещик; он приказывал такому-то взять такую-то, не спрашивая их согласия или даже желания, но руководствуясь исключительно своими экономическими соображениями» (А.Ф.Можаровский: Брачный обыск о времена крепостничества: Ярем барщины старинной… Крепостничество Нижегородского Поволжья: Арзамас, 2011, с.247).
Как бы там ни было, в XVIII веке ассимиляция будаков шла крайне медленно. Особенно это видно на примере Елфимова: ближайшие к нему села это русские Малая Поляна (~6 километров на восток) и Большое Маресьево (~5 километров на север), но связи с ними крайне слабые.
Это несколько странно, ведь елфимовцы были прихожанами Больше-Маресьевской церкви, пока в селе не построили собственный храм. А вот с жителями Василева Майдана браков у них было заключено очень много, более пяти десятков за 20 лет, несмотря на то, что между сёлами 10 верст по дороге через лес и овраги.
На карте выделяется ещё одна группа тесно связанных селений. Это Кондрыкино, Чиреси и Новая Слобода. Позднее эта часть вотчины (почти полностью белорусская) отойдет Кочубеям, что даст белорусам ещё одно прозвище (так называемое «кочубейство»: см. Короленко, В голодный год). Несколько особняком стоит Михалково — оно было небольшим (395 жителей в 1782-м), к тому же изолированным, но связи с «большой землей» имело тесные: в первую очередь, с ближайшей Новой Слободой и Чиресями.
Карты наглядно показывают, что белорусское население не являлось единым массивом, а состояло из локальных сообществ-праобразов будущих сельских общин XIX века.
Хронологические срезы
Посмотрев на карту всей вотчины, я вернулся к Елфимову. С него всё начиналось, и здесь я могу проследить связи не только в пространстве, но и во времени — с 1760-х до 1920-х годов (пусть пока и с некоторыми пробелами). Проведем анализ на трёх временных отрезках:
- 1762–1811 гг.: когда вотчина была единой;
- 1840–1850-е гг.: после раздела вотчины и появления первых выселок — Красной Поляны;
- 1910–1924 гг.: реформы, революция, слом «старого уклада», и появление поселков: Белецкого, Вешова, Карповки, Усова.
Насколько можно судить по метрическим книгам, тенденция к эндогамии (то есть к бракам внутри своей группы) сохранялась в Елфимове на протяжении всего XIX века и частично перешла в XX век.
Несмотря на раздел вотчины на западную (Репнины) и восточную части (Кочубеи) в середине XIX века, и разрыву большого количества старых связей, значительного влияния на брачные стратегии елфимовцев это не оказало. Василев Майдан и Елфимово оставались в одном владении и сохраняли добрососедские отношения. А когда в 1842 году от Елфимова отделили часть крестьян и образовали Красную Поляну, то большое количество браков стало заключаться между ними. Формально это были уже межсельские браки, но по сути — те же внутренние связи одного локального мира.
Впрочем, отдельные свадьбы между, например Елфимовым и Новой Слободой фиксировались и в 1920-е годы. Конечно, революция разрушила старый уклад: из карты видно, что география браков в первые годы советской власти стала гораздо более обширной, и ассимиляция резко ускорилась. Но отголоски старой жизни видны и здесь, в XX веке. И зная контекст, браки между жителями Карповки и Василева Майдана уже не кажутся случайными.
Распаду сообщества и атомизации будаков способствовала в основном советская политика (в сельских школах исправлялся даже характерный белорусский говор, см.: Советская этнография №2, 1963), но даже сегодня, спустя три столетия с момента появления белорусов на Нижегородчине, в их потомках сохраняется чувство культурной идентичности, которое не смогли размыть ни идеология «советского человека», ни современный «цифровой глобализм». Добьет ли её дикий капитализм? Надеюсь, что нет.
Это удивительно живучая этногруппа, и я рад, что являюсь ее частью.