– Добро пожаловать в ад. – спокойно сказала мать Анна, встречая Софию.
– А я думала, что монастырь – это рай на Земле. – недоуменно призналась девушка.
– В ад своей души. Если хочешь в рай, то это не сюда. Здесь принимают горькие лекарства, делают болезненные уколы и ставят мучительные капельницы. Остаёшься? – объяснила и спросила монахиня.
София не могла понять то, что говорила благочинная монастыря. Она хлопала глазами, шевелила губами, но ни звука не произнесла.
– Соня, ты останешься? Будешь тут трудиться? – спросила её, находящаяся рядом подруга Тамара, которая приехала на неделю раньше.
Очнувшись от смятения чувств, София ответила:
– Да, я попробую.
В одной комнате-келье жила престарелая монахиня Марфа, которая приехала из другого монастыря и хотела жить тут вместе с трудницами, дабы научить их молиться. К ней-то и подселили подруг, сначала Тамару, а потом и Софию.
Поначалу, эта монахиня нравилась подругам, её интересные рассказы они слушали, раскрыв рот. Но потом, она стала строже, иногда прикрикивала на девушек за праздные разговоры. И, шепчась между собой, они стали называть её "грымзой".
Послушания были самые разные, но лёгкие, ведь эти девушки приехали на каникулы, они учились в медицинском институте, будущие врачи.
София вздохнула, когда её попросили следить за подсвечниками. Тамара ведь на огороде, а без неё – скучно.
Пробыв целый день в храме, занимаясь свечками и подсвечниками, попутно протирая полы, София поняла, что ей становится плохо. Она не знала, почему. Мыслей в голове было столько, что ей казалось, будто поднялся великий шум. Хотя, в храме было тихо, только старенькая схимница шаркала ногами, курсируя от места для клироса до входа, где располагались ящики со свечами.
Соня села на лавочку и заплакала. Схимница подошла к ней и села рядом. Она шёпотом молилась по чёткам и ничего ей не говорила.
Вечером, в келье тоже не удалось пообщаться с Тамарой. Мать Марфа приказала им молчать, после чтения молитв. Сама же она, продолжала молиться до глубокой ночи.
Утром у Софии болела голова и она попросила у мать Анны разрешение, чтобы отдохнуть. Та была благосклонна. Но, только не мать Марфа. Она не давала Софии никакого покоя. Спать было невозможно из-за громкого чтения Псалмов. Слушать их тоже было невозможно, ибо голос у монахини был грубый и, как казалось Соне, злой.
Девушка вышла на улицу, пошла в сад и легла там на лавочку. Не прошло и пяти минут, как рядом с ней оказалась та самая схимница, которая попросила убрать ноги со скамейки.
София встала и отправилась бродить по саду, в конце которого она знала укромное место: беседку с двумя диванчиками, привезёнными туда на лето. Придя, она легла на один из них и, вскоре, уснула.
Разбудил её голос подруги, которая кричала над ней:
– Сонька! Вставай, дура! Это игуменское место! Тут бывают важные встречи! Тебя накажут, если узнают!
Вскочив, она поправила покрывало и вышла оттуда, сказав подруге:
– Ты в тот раз мне ничего не рассказала. Я думала, что тут можно отдохнуть.
– Много думаешь. Лучше бы вообще сюда не ездила, раз спросить не можешь! – вскрикнула недовольная подруга.
Соня не узнавала Тамару. Что с ней случилось? Почему она такая грубая стала? Разве здесь не учат смирению, о котором она тут то и дело слышит? У неё роились мысли, её разобрало зло и начало раздражать непонятие. Она медленно шла за Тамарой, которая припустила шаг.
Уже подойдя к храму, Соня поняла, что те чувства, которые охватили её, возможно, охватывают и подругу. Она села на лавочке в храме и задумалась. Мысли шли, противореча друг другу, будто армии мстителей и миротворцев схватились на поле брани.
– Тяжело тебе? Думы и сомнения мучают? – подойдя, спросила схимница, напугав Софию.
– Да, матушка. – ответила Соня и вздохнула.
Схимница села рядом и тихо сказала:
– Когда ребёночек родится, ему больно, что лёгкие раскрываются, воздух попадает, пуповину отрезают. Он плачет от боли телесной. А когда человек родится от Духа, то боль эта сильнее телесной. И родится он не за минуты, а за месяцы, а то и за годы. Христос входит в сердце постепенно, чтобы человек осознал, кто он и зачем живёт.
София слушала и кое-что уже понимала. Однако, это только первые потуги, это ещё не настоящая боль.