Историки любят Мутинскую битву. Любят за то, что в ней есть всё: коварные заговоры, благородные предательства, легионы, марширующие туда-сюда без особого смысла, и даже Цицерон, который, как всегда, оказался умнее всех и проиграл.
Апрель 43 года до нашей эры. Северная Италия. Децим Брут заперся в Мутине. За стенами – Марк Антоний, который уже неделю бьёт кулаком по воротам и кричит что-то вроде: «Брут, выходи, поговорим!» А где-то рядом кружит Октавиан, юный и коварный, с лицом невинного отрока и душой бухгалтера. Он пока не знает, на чьей он стороне, но уже догадывается, что в итоге победит именно он.
А в Риме тем временем сенаторы собираются на экстренное заседание. Они потрясают кулаками, клянут Антония и требуют немедленно что-нибудь сделать. Желательно – чужими руками.
В общем, классический римский кризис: все ненавидят друг друга, все хотят власти, и никто не знает, как правильно.
Я бы сказал, что с тех пор ничего не изменилось, но это было бы слишком банально. Поэтому скажу иначе: с тех пор изменилось только одно. Теперь у политиков есть Twitter.
Начало Мутинской войны
В декабре 44 года до нашей эры Марк Антоний, человек с репутацией блестящего полководца и сомнительного законодателя, осадил в Мутине Децима Юния Брута Альбина — наместника Цизальпийской Галлии. Антоний полагал, что провинция по праву принадлежит ему — на основании закона, который он сам же и протолкнул в июне. Закон, разумеется, был незаконным, но в Риме это никого особенно не смущало.
Отношения между Антонием и сенатом тем временем стремительно портились. Сенаторы, люди осторожные и словоохотливые, предпочитали осуждать его в кулуарах, но не решались на открытый конфликт. Пока, наконец, не назначили консулами на 43 год Авла Гирция и Гая Вибия Пансу — двух мужчин, чья главная заслуга заключалась в том, что они не были ни Антонием, ни Цезарем.
Им в помощь придали частную армию Октавиана — юного наследника Цезаря, чей статус сенат с неохотой, но узаконил. Октавиан держался в тени, что всегда было верным признаком опасного человека.
Панса двинулся на север, чтобы соединиться с Гирцием. Антоний, человек действия, устроил ему засаду на Эмилиевой дороге у Форума Галлорума. Пансу разбили, его самого смертельно ранили — казалось бы, победа. Но тут из-за холмов вывалились ветераны Гирция и Октавиана. Антоний, недолго торжествуя, отступил обратно к Мутине.
А Гирций с Октавианом тем временем готовились к решительной атаке. Город надо было деблокировать, Антония — наказать, а сенат — окончательно запутать. В общем, обычная римская политика.
Римские новости: победа, пафос и недоразумения
Первые известия, достигшие Рима, сообщали о поражении сенатских войск при Форум Галлорум. Республиканцы встревожились — казалось, Антоний вот-вот войдёт в город и начнёт раздавать пощёчины направо и налево. Но 18 апреля пришло долгожданное письмо Гирция с подробным отчётом о битве. Оказалось, что победа всё-таки за сенатом.
Разумеется, эту победу тут же объявили «решительной», хотя на деле Антоний просто отступил к Мутине, сохранив силы и даже умудрившись усилить осаду. Но в Риме уже ликовали. Антония клеймили на всех углах, а его сторонники поспешно прятались, делая вид, что всегда его ненавидели.
21 апреля Цицерон, не теряя времени, произнёс свою четырнадцатую и последнюю «Филиппику». Он восхвалял павших легионеров, раненого (но пока ещё живого) консула Пансу и, разумеется, себя самого. Октавиана он упомянул вскользь, хотя войска уже провозгласили юношу императором прямо на поле боя — наравне с Гирцием и Пансой. Но Цицерон предпочитал не замечать неудобных фактов.
Казалось, кампания близка к победе. Антоний, понёсший потери, засел в лагере под Мутиной и не решался на новое сражение. Вместо этого он тревожил противника кавалерийскими стычками, выжидая, когда в осаждённом городе у Брута окончательно закончатся припасы.
Но Гирций и Октавиан, воодушевлённые успехом, решили действовать. 21 апреля они атаковали, пытаясь прорвать кольцо осады. Антоний поначалу отбивался одной конницей, но когда вражеские всадники навалились всерьёз, пришлось вводить в бой легионы.
Завязалась жестокая схватка. По словам Аппиана, антонианцы сражались вяло — подкрепления подходили медленно, некоторые части вообще не успевали к главным стычкам. Войска Октавиана, напротив, дрались яростно.
В общем, всё шло к тому, что скоро кто-нибудь обязательно ошибётся. И, как водится, ошибся тот, кто меньше всего этого хотел.
Смерть Авла Гирция
Смерть Авла Гирция прошла как-то особенно нелепо, даже по меркам римской политики. Пока снаружи лагеря кипела битва, Гирций, не долго думая, повёл свои войска прямо в лагерь Антония. Судя по всему, цель у него была простая — ворваться в палатку противника, чтобы поговорить по душам. Но поговорить не получилось.
Поначалу казалось, что дело идёт неплохо — третий легион ворвался в лагерь и даже почти добрался до палатки самого Антония. Примерно в это же время из осаждённой Мутины выбрался ещё один отряд, возглавляемый Луцием Понтием Аквилой, тоже, между прочим, не самым приятным человеком, и тоже убийцей Цезаря. В общем, всё шло как обычно: убийцы, полководцы, амбиции и хаос.
Дальше началась неразбериха. В дело вмешался пятый легион Антония, который то ли защищал палатку, то ли случайно проходил мимо. Завязалась жестокая драка. Именно в ней Гирций и погиб. Легион его запаниковал и уже начал отступать, когда на помощь неожиданно пришёл Октавиан. Он то ли пытался вернуть тело Гирция, то ли просто хотел прослыть героем. Светоний, кстати, уверяет, что Октавиан лично тащил раненого орла — и трудно сказать, правда это или типичная римская пропаганда.
Лагерь Антония удержать не удалось. Сам Антоний, по всей видимости, так и не понял, победил он или проиграл. Луций Понтий Аквила погиб почти так же нелепо, как и Гирций. Античные историки, как обычно, запутались в показаниях и начали строить свои гипотезы. Самые подозрительные даже решили, что Октавиан мог убить Гирция сам, чтобы убрать конкурента с политической сцены.
После битвы сенат попытался передать войска погибшего Гирция Дециму Бруту. Октавиан вежливо отказался, сославшись на то, что легионы, дескать, очень сентиментальны и не станут служить убийце Юлия Цезаря. Таким образом, Октавиан остался с восемью легионами, полностью лояльными лично ему.
Что касается несчастного Децима Брута, то его армия начала разбегаться при первом удобном случае. Он попытался бежать к своим друзьям-убийцам в Македонию, но по пути был схвачен галлами и без лишних церемоний казнён. В общем, типичная римская история: все запутались, а выиграл, как всегда, самый тихий и неприметный парень.
Отступление Марка Антония
Отступление Марка Антония после битвы при Мутине было типично римским по стилю: вроде бы и проиграл, но не до конца, и вроде бы победил, но тоже сомнительно. Антоний, оказавшись в непростой ситуации, решил собраться с мыслями и провести военный совет. Военачальники убеждали его атаковать снова, пользуясь преимуществом в кавалерии и нехваткой припасов у Децима Брута. Но Антоний, судя по всему, устал от всей этой неразберихи и решил, что лучше уж красиво уйти, чем некрасиво остаться.
Он явно не знал о смерти Гирция и недооценил состояние войск Октавиана. Вместо того чтобы рискнуть ещё раз, он решил сыграть по старой доброй цезаревской схеме: отступить и перегруппироваться. Сняв осаду, Антоний быстро направился на соединение с Вентидием Бассом, который должен был привести три свежих легиона из Пицена.
В итоге Антоний поступил как опытный политик и практичный генерал — быстро и чётко. Уже утром 22 апреля он снял осаду и без особых проблем ушёл на запад. Его противники так и остались в Мутине, что дало ему фору в несколько дней.
Сперва Антоний направился в Парму, затем в Плаценцию, а добравшись до Тортоны, решил пересечь Апеннины и выйти к Лигурийскому побережью. 3 мая к нему без особых сложностей присоединился Вентидий Басс с подкреплением. Получилось, что Марк Антоний даже в отступлении сумел показать классический пример того, как правильно покидать поле битвы, оставив всех в полном замешательстве и с чувством неопределённого недовольства.
Послесловие
Что я могу сказать после всего этого исторического балагана? История вообще любит повторяться, причём делает это, как правило, без особого вдохновения. Иначе как объяснить, что за две тысячи лет всё по-прежнему сводится к тому же набору персонажей: есть упрямый человек с армией, хитрый юноша, задумчиво играющий в нейтралитет, и сенаторы, которые предпочитают действовать только в том случае, если можно действовать чужими руками.
И ведь, казалось бы, сколько империй рухнуло с тех пор, сколько умных книг написано — и всё равно ничего не помогает. Люди, видимо, устроены так, что им необходимо время от времени организовывать друг другу неприятности. Антоний осаждает Брута, Брут осаждает Антония, а Октавиан ходит вокруг и считает в уме выгоду, сохраняя выражение лица отличника из провинциальной гимназии.
Сенаторы, естественно, возмущены. Впрочем, возмущение для сенатора — нечто вроде профессиональной обязанности. Это всё равно что для доктора стучать молоточком по коленке: надо же проверить, не заснул ли пациент. В конце концов, пациентом, как всегда, окажется вся страна.
И вот что удивительно: победы здесь всегда неполные, поражения сомнительные, а каждое событие сопровождается таким количеством речей, что в конце концов уже и непонятно, кто кого победил и кто прав. Цицерон произносит свою четырнадцатую филиппику, но кажется, что давно говорит сам с собой. Антоний воюет, но кажется, что он давно уже не против врагов, а против собственного характера. Октавиан молчит, а всем вокруг отчего-то становится не по себе.
И всё это могло бы быть очень грустно, если бы не было так смешно. А смешно потому, что спустя века политики так ничему и не научились, кроме, разве что, умения сжимать речь до 280 символов и выкрикивать её через социальные сети.
Впрочем, по мне, так и это слишком много.