– Знаешь, Никита, ты просто невероятный везунчик! – Яна лучезарно улыбнулась, поправляя растрепанные осенним ветром волосы.
Пара влюбленных прогулочным шагом шла по аллее парка.
– Серьезно! Из глухой деревни – и вот, в свои двадцать девять: шикарная работа, своя квартира без дурацкой ипотеки... И даже я тебе подвернулась! – девушка игриво толкнула мужчину плечом.
Никита остановился как вкопанный. Лицо, секунду назад расслабленное, вдруг стало каменным.
В глазах, таких усталых за последние годы, что-то дрогнуло, затем вспыхнуло нездоровым огнем.
– Везунчик? – его голос был тихим, хриплым, как скрип несмазанной двери.
– Ну да! Тебе просто фантастически везет по жизни! – весело ответила Яна, не сразу поняв, что что-то не так.
То, что произошло дальше, было похоже на взрыв. Мужчина закричал не сразу. Сначала его лицо исказила гримаса немой ярости и боли, отчего Яна инстинктивно отшатнулась. А потом Никиту прорвало.
– Везет?! – его рев разорвал вечернюю тишину, спугнув стайку воробьев. – Это, по-твоему, везение?!
Никита шагнул к Яне, уже не видя милой девушки, а видя лишь какое-то страшное, глумливое воплощение непонимания всей его жизни.
– Ты знаешь, что такое не высыпаться шесть лет подряд?! Кормиться одной гречкой и хлебом?! Ползать перед каждым подлецом на подработках, чтобы иметь возможность заплатить за комнату в общаге?! – продолжил орать мужчина.
Яна застыла от ужаса, ее глаза расширились, а рот приоткрылся. Она хотела что-то сказать, оправдаться: "Никита, я...", но он уже был охвачен волной горечи и гнева.
– Ты понимаешь, каково это – уехать из деревни, где родители за год не видят мясо? Где у тебя нет ни связей, ни денег, вообще ничего?! – сердито выговаривал Никита, брызгая слюной. – Тысячи часов изнурительной зубрёжки! Страх перед каждым экзаменом, как перед приговором! Каждый рубль доставался мне потом и кровью! И ты ещё говоришь мне о каком-то везении?!
Он орал невнятно, хрипло, захлебываясь собственной яростью, обзывая ее последними словами, которые даже сам себе не мог представить секунду назад.
Все его существо, все годы невероятного напряжения, лишений, одиночества и страха прорвались наружу чудовищным фонтаном ненависти – не столько к ней, сколько к этому несправедливому миру, который назвал его "путь" везением.
Яна, побледнев как полотно, резко развернулась и бросилась бежать по аллее, всхлипывая.
В панике она потеряла один из своих элегантных сапожек, но даже не остановилась.
Никита рухнул на ближайшую скамейку. Он задыхался, пытаясь сделать вдох. Голос сорвался до хрипа.
Издалека доносились встревоженные крики — кто-то уже вызвал полицию. Полицейские, прибывшие на вызов, увидели его на скамейке.
У мужчины был пустой взгляд и тряслись руки. Проходившая мимо женщина рассказала о происшествии, и они поняли, что случилось. Один из полицейских поднял женский сапог, который лежал неподалеку.
– Что произошло? – спросил старший лейтенант, садясь рядом с ним.
Никита тихо пробормотал что-то о деревне, гречке и невезении. В его глазах читалась пустота и изнурительная усталость.
Полицейские увидели не буяна, а сломленного человека. Отчитали, конечно, но с явным сочувствием, видя его состояние.
Отвезли домой, настоятельно посоветовали обратиться к врачу. На следующий день мужчина, почувствовав себя вывернутым наизнанку и опустошенным, пришел в районную поликлинику.
Терапевт, взглянув на него, сразу направил к неврологу. Михаил Сергеевич, врач с тихим, внимательным голосом и усталыми глазами, выслушал его сбивчивый рассказ о вчерашнем срыве, о годах учебы и работы без передышки, о полном отсутствии личной жизни, о внезапном успехе, который принес не радость, а лишь новое напряжение.
– Никита, – сказал Михаил Сергеевич мягко, но твердо, после долгого молчания, – то, что произошло в парке – это острый нервный срыв. А то, что было до него... Это классическая тяжелая депрессия. Маскированная. Вы ее годами носили в себе, заглушая работой. Ваш организм просто не выдержал. У вас истощение. Полное, тотальное. Игнорируемое годами. Ваше тело и психика кричали вам об этом, но вы их не слышали. А вчера они закричали так громко, что услышали все вокруг.
Диагноз повис в воздухе тяжелым, но странно освобождающим грузом. Депрессия.
Не лень, не слабость, а болезнь. Попытки связаться с Яной оказались тщетны: сообщения не доходили, звонки не проходили.
Он заглянул в соцсети – везде красовался холодный статус "Заблокирован". На следующий день Никита стоял у подъезда Яниного дома.
Он прятался в тени голых кленов, сжимая в руках букет ярких хризантем. Каждый нерв дрожал от стыда и страха.
Вчерашний диагноз Михаила Сергеевича – "маскированная депрессия, истощение" – висел тяжелым камнем, но не снимал вины за тот ужас в парке. Он должен был извиниться.
Наконец, Яна вышла из подъезда, укутавшись в длинный шарф. Её шаги были быстрыми и осторожными.
Увидев Никиту, она замерла, как олень перед охотником. Глаза, обычно такие теплые, стали огромными и ледяными от ужаса. Девушка инстинктивно отпрянула назад, к двери.
– Яна! Подожди! – поспешно прокричал Никита и шагнул вперед, протягивая цветы. – Пожалуйста, одну минуту!
Это движение стало роковой ошибкой. Для Яны оно было эхом вчерашней агрессии в парке.
Она вскрикнула и бросилась бежать по скользкому тротуару, не разбирая дороги.
Адреналин, смешанный с отчаянием, толкнул Никиту вперед. Его длинные ноги быстро сократили расстояние.
Он догнал ее, схватил за руку выше локтя – не грубо, но твердо, чтобы остановить.
Яна попыталась вырваться, но он загородил путь, не выпуская руки, его лицо было искажено мукой.
– Яна, прости! Ради Бога, дай мне объясниться! – голос мужчины едва не сорвался. – Я пришел извиниться! Я… я не контролировал себя вчера. Я был ужасен. Это непростительно. Я понимаю...
Девушка наконец вырвала руку и отступила на шаг, прижимая сумку к груди как щит.
Дыхание ее было прерывистым, в глазах читался страх. Она оглядывалась по сторонам, ища спасения.
– Вот, возьми, пожалуйста, – Никита сунул ей букет, почти силой вложив в оцепеневшие пальцы. – Это не оправдание. Ничто не оправдает того, что я натворил вчера, но я болен, Яна. Врач сказал – депрессия, истощение. Это копилось годами. Но это не твоя вина! Никогда! И я… я сломался. Прости.
Яна держала цветы, как нечто чужеродное и опасное. Ее взгляд скользнул по его лицу – по впалым щекам, синякам под глазами, которые теперь обрели объяснение, но не стали менее пугающими.
Страх в ее глазах медленно сменялся холодной, непроницаемой стеной. Она приняла букет, но это был жест не примирения, а попытки поскорее откупиться, отгородиться.
– Спасибо за цветы, – сказала девушка ровным, безжизненным тоном, избегая его взгляда. – И за… объяснение, - она сделала шаг назад.
– Никита, после вчерашнего… После того, как ты кричал на меня, кидался, – произнесла она дрожащим голосом, вспоминая произошедшее. – Я не хочу тебя видеть. Это напугало меня до глубины души. Я больше не чувствую себя в безопасности рядом с тобой. Я думала, что знаю тебя, но ты… Ты вел себя как псих, и я не могу просто забыть это или списать на болезнь. Извини...
Яна резко повернулась и пошла прочь, не бежала уже, но шаг ее был быстрым и решительным.
Букет хризантем торчал у нее в руке, как яркое, ненужное пятно на фоне серого неба.
Никита стоял, как парализованный. Слова "псих" прозвучали как приговор, громче любого крика в парке.
Они не просто отвергали его извинение – они стирали все, что было между ними.
Теперь у него есть собственная квартира и хорошая работа, но он потерял возлюбленную.