Когда Ира была маленькой, в её жизни началась череда событий, о которых теперь она вспоминала с тоской, если не с ужасом. Всё случилось внезапно: на её веках начали расти крупные, болезненные бородавки. С каждым днём становилось всё хуже — кожа опухала, веки тяжелели, и девочка уже с трудом могла открыть глаза.
Родители обошли с ней нескольких врачей, те переглядывались, разводили руками, говорили о необходимости операции и предупреждали, что, скорее всего, после этого останутся шрамы.
Мать Иры, Анна, терялась в догадках. Она была женщиной сугубо практичной, далёкой от мистики. Но, когда медицина не помогала, внутри неё начала зарождаться тревога. В какой-то момент она сдалась — вспомнила о пожилой женщине, живущей на окраине соседнего села. Люди говорили, что та умела снимать сглаз, лечить травами и молиться так, что её слова будто сбывались.
Анна повезла дочь к ней.
Дом старухи стоял в глубине двора, поросшего крапивой и лопухами, а у забора скрипел колодец с ржавой ручкой. Женщина встретила их у калитки — сгорбленная, с глазами цвета старого янтаря и густой косой, перекинутой через плечо.
Здравствуй, кровиночка, — сказала она, кивнув Ире. — Пойдём за дом. Там тише.
Там, за домом, под раскидистым кустом сирени, бабка стала читать молитвы, прикладывая к глазам девочки прохладные тряпочки, намоченные в отваре. Её руки пахли ладаном и полынью, и странно, но Ира не испытывала страха. Наоборот — ей было спокойно. Мать же вспоминала потом, что чувствовала почти панический ужас. Она стояла рядом, напряжённая, будто в воздухе действительно происходило что-то незримое.
Они приходили ещё несколько раз. Каждый раз — тот же ритуал. В последний визит старуха протянула матери мешочек с монетами.
Прикладывай к векам, по одной. Потом закопай — каждую отдельно, в разное место, — сказала она. — И не смотри ей в глаза, когда бородавки начнут исчезать. Словно их не было.
Анна делала всё точно. И спустя несколько дней кожа дочери очистилась, как будто ничего и не было.
Но на прощание бабка, не глядя, вдруг добавила:
То, что на ней было, — не для неё предназначалось. Кто-то пытался твою душу забрать. Но ошибся.
Анна замерла.
Кто?
Бабка медленно подняла на неё взгляд:
Подруга твоя… что одна детей растит. Сама всё поймёшь. Она заговорила угощение. Ты должна была это съесть. А ты — отдала дочери.
Анна всё поняла. Речь шла о её старой подруге, Татьяне. Она действительно жила одна с сыном и часто приходила в гости. Была приветлива, улыбчива, казалась искренней. Она приносила пироги, дарила Ире игрушки. Анна ни разу не заподозрила в ней ничего дурного. Но кое-что не укладывалось — слишком часто в последнее время Таня интересовалась её мужем.
Что мне делать? — спросила мать, уже не сомневаясь.
Бабка ушла в дом, а вернулась с охапкой сухого сена. Оно было связано верёвкой, а в центре торчала маленькая тряпичная кукла.
Сожги это на перекрёстке, в четыре утра. Ни в коем случае не оборачивайся. Потом жди. На рассвете она придёт. Что бы ни просила — ничего не давай. Ни воды, ни соли, ни морковки.
Почему именно морковки? — удивилась Анна.
Потому что попросит её.
Анна встала в три. Сердце колотилось в груди. Дождалась четырёх, выскользнула из дома, не разбудив Иру, и вышла к старому перекрёстку за селом. Там, посреди растрескавшегося асфальта, она подожгла сено. Огонь заплясал, языки пламени осветили лицо тряпичной куклы, которое почему-то начало дёргаться в такт треску.
Анна чуть было не оглянулась — послышался какой-то шум за спиной, будто кто-то ступил на сухую траву. Но она сжала кулаки, сдержалась. Когда всё догорело, она побежала домой, не сказав ни слова.
Утро было обыденным, тихим. Пока не раздался стук в дверь.
Анечка, привет! — в дверях стояла Таня. Улыбалась, как всегда, но глаза были странно ввалившимися. — У тебя не найдётся… морковки? Салатик хочу сделать.
Анна стояла с холодной сталью внутри.
Уходи, Таня. Уходи и никогда больше не приходи.
Та растерялась, попыталась что-то сказать, но, не добившись результата, ушла.
К вечеру её увезли на скорой. Сильнейшее отравление, судороги, бред. Спустя несколько дней Таня умерла в больнице.
Анна рассказала мужу всё. И он… сломался. Сел в кухне, глядя в одну точку, и признался: да, у них был роман. Короткий, мимолётный. Он давно порвал с Таней. Но она не хотела отпускать. «Ты не понимаешь, она… странная была. Как будто знала, что всё получится. Как будто говорила не просто так».
Прошли годы. Ира выросла. Шрамы не остались. Но память — осталась. Образы. Запахи. Вспоминалась не боль и не врачи — вспоминалась бабка с янтарными глазами и голос, читающий что-то под сиренью.
С тех пор Ира часто ловила себя на мысли: потустороннее существует. Она знала это. Не верила — знала.
Потому что у её детства был шрам, невидимый снаружи. Но вечный внутри.