Предыдущая часть:
Квартира встретила его темнотой. Свет нигде не горел, только из гостиной доносился шипящий звук телевизора, показывающего серую рябь помех. Александр, шатаясь, прошёл внутрь, держась за стену, чтобы не упасть. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, а пальто, пропитанное запахом перегара, цеплялось за дверные косяки. Он чувствовал себя героем какого-то дурного фильма ужасов, где в любой момент из темноты может выскочить нечто страшное. Но никакого монстра не было — только его семья, которую он всё ещё любил, несмотря на всё.
— Катя! — протянул он, вглядываясь в темноту. Ответа не последовало. Он решил, что жена уже спит, и, не глядя на часы, побрёл в сторону спальни. Шёл медленно, осторожно, боясь споткнуться о что-нибудь в темноте. Пальцы скользили по обоям, нащупывая знакомые трещины и выступы. «Ремонт бы не помешал», — мелькнула мысль, и он вдруг почувствовал себя почти трезвым, словно разум на мгновение прояснился. Но коридор казался бесконечным. Александр шёл, а дверь спальни всё не появлялась. Он начал думать, что это сон, кошмар, где он бредёт по тёмной квартире, и в любой момент на него набросится что-то ужасное.
И вдруг он споткнулся. Нога зацепилась за что-то твёрдое, и резкая боль пронзила мизинец, отдаваясь по всему телу. Он попытался удержаться, но, не устояв, рухнул на пол. Боль была такой острой, что он закричал, но крик, казалось, растворился в пустоте. Он хватался за ногу, пытаясь унять боль, и в этот момент что-то изменилось. Темнота вокруг отступила, и он понял, что свет в коридоре зажёгся. Александр открыл глаза, моргая от яркости лампы. Он лежал на полу, рядом с небольшим комодом, в котором хранились старые вещи — коробки с посудой, детские игрушки Вики, какие-то провода. Над ним стояла Екатерина, её лицо было сонным, но полным раздражения.
— Ты чего орёшь? — буркнула она, поправляя халат. — Вику разбудишь! Иди на диван в гостиную, там спи. От тебя перегаром несёт на всю квартиру.
— Дорогая! — Александр попытался улыбнуться, глядя на жену снизу вверх. Его голос звучал медленно, тягуче, как у пьяного актёра, переигрывающего сцену. — Как дела? Чего ты такая злая?
— Не морочь мне голову, — отрезала Екатерина, скрестив руки на груди. — Ночь на дворе, а ты орёшь. Иди спать, утром поговорим.
— А я хочу с тобой спать, — продолжал он, всё ещё улыбаясь, хотя в глазах уже проступала тоска. — Сейчас поднимусь.
— Нет, со мной ты спать не будешь, — твёрдо сказала Екатерина. — Иди на диван, Саша. Завтра разберёмся.
Александр с трудом поднялся, опираясь на стену. Он посмотрел жене в глаза и увидел в них не только усталость, но и напряжение, обиду, едва сдерживаемый гнев. Он знал, что умеет читать людей — годы в бизнесе научили его разбираться в эмоциях. И сейчас он не ошибался. Екатерина была на пределе. Он решил разжалобить её, надеясь, что это смягчит её тон.
— Кать, представляешь, я думал, что сплю, — протянул он, икнув. — Шёл по тёмной квартире, и мне казалось, что этот коридор бесконечный. Как в кошмаре каком-то.
— И что? — холодно перебила Екатерина. — Саша, я спать хочу. Давай разойдёмся по своим местам и не будем друг другу мешать.
— Кать, я думал, что на меня сейчас монстр какой выскочит, — продолжал он, но голос его дрогнул.
— Ты и есть этот монстр, Саша, — не выдержала Екатерина, её голос сорвался на крик. Она шагнула ближе, её глаза сверкали от гнева. — Это я в кошмаре живу! Жду, когда ты снова заявишься и начнёшь всё рушить! Знаешь, как мне стыдно перед людьми? Вика школу не закончила с медалью, потому что ты каждый вечер приходишь пьяный! Денег нет, хотя мы были зажиточной семьёй! Что ты с нами сделал, Саша? Пошёл вон!
Её слова хлестали, как плеть. Александр стоял, пошатываясь, и смотрел на жену. Она кричала так, словно он никогда не был её мужем, словно он был чужаком, который только и делал, что разрушал её жизнь. И, возможно, так оно и было. Он слишком увлёкся ролью всемогущего, которому всё дозволено. Забыл о семье, о бизнесе, обо всём, что имел. А теперь, когда вспомнил, ничего уже не осталось. Вика за эти годы повзрослела, ей скоро исполнялось семнадцать. Магазин приносил всё меньше денег — сотрудники, зная о запоях хозяина, начали подворовывать. А Екатерина… она всё ещё любила его, но уже не разумом. Её сердце разрывалось, но разум требовал спасать то, что осталось.
В тот вечер Александр ушёл из дома. Он не помнил, где оставил машину, хотя ключи звенели в кармане пальто. Денег на отель не было, друзей, к которым можно было бы пойти, тоже. Телефон разрядился, и он остался один. Дойдя до парка, он присел на скамейку. Свежий воздух немного отрезвил его, и мысли о семье, о том, что он натворил, навалились с новой силой. Он был справедлив к себе и не винил никого, кроме себя. Он понимал, что довёл жену до отчаяния, что Вика боится его, что он сам превратился в того монстра, которого боялся в своём пьяном кошмаре. Он должен был остановиться, помириться с Екатериной, найти контакт с Викой. Но как? Он даже не помнил, когда у дочери день рождения.
Слёзы потекли по его щекам. Он сел на скамейку, поджал ноги и укрылся пальто. Эмоции захлёстывали, и он не заметил, как заснул прямо там, под открытым небом. Тот Александр, который был пять лет назад, спал бы в тёплой постели, а не на холодной скамейке. Но теперь он был другим — человеком, который спал на старом матрасе у подвала, в паре метров от подъезда своего бывшего дома. Он ждал, когда его выгонят, но в глубине души ему было всё равно. Его ноги, больные и отёкшие, едва держали его. Передвигаться самостоятельно было тяжело, и он часто думал, что, если его унесут отсюда, он не будет сопротивляться.
Вова, его старый сосед, пошёл собирать жильцов, чтобы решить, что делать с «бродягой». Александр лежал на матрасе, глядя на облупившуюся стену подвала, и вдруг подумал о прошлом. Когда-то Вова звал его Сашей, а теперь — Викторовичем. «Гнилой он всё-таки, этот Вова», — мелькнула мысль, но тут же пропала. Жара стояла невыносимая, хотя было ещё утро. Александр прикинул, что, наверное, около девяти или половины десятого. До обеда было далеко, и он продолжал размышлять о жизни. Самой больной была мысль, что ещё недавно он жил в этом доме, а теперь — рядом с ним. Можно ли назвать это жизнью? Он не знал. Но воспоминания о той ночи, когда всё рухнуло, не давали покоя.
Та ночь изменила всё. Когда Екатерина выгнала его, он ушёл, не зная, что происходит дома. Он спал на скамейке, не подозревая, что его жизнь вот-вот развалится окончательно. Здорово поддувало, и у мужчины замёрзли ноги. Так уж вышло, что его кроссовки порвались в носках, но он всё забывал их заклеить или купить новые.
Денег на новые кроссовки у Александра не было, да и ждать зарплаты было неоткуда — магазин, его единственный источник дохода, давно перестал быть его. Он узнал об этом спустя два дня, когда его всё-таки нашли и сообщили, что жизнь его никогда не будет прежней. В ту ночь, когда Екатерина выгнала его из дома, она заперлась в спальне и дала волю слезам. Подушка, в которую она уткнулась, плохо глушила рыдания, а стены их трёхкомнатной квартиры не могли скрыть её боли. Вика, проснувшись от звуков материнского плача, вскочила с кровати. Её не разбудил крик отца, когда тот, пьяный, ударился о комод, но плач матери проник в её сон, заставив сердце сжаться.
Вика, добрая и отзывчивая девушка, всегда была близка с матерью. Ей было семнадцать, и она всё ещё верила, что может помочь, как делала это раньше, когда они часами говорили по душам. Она подошла к двери спальни, но та была заперта изнутри. Вика стучала, звала:
— Мам, открой! Что случилось?
Но Екатерина не слышала, поглощённая своим горем. Вика стучала всё сильнее, её голос дрожал от тревоги. Плач продолжался, казалось, бесконечно — пять, может, десять минут. И вдруг он резко оборвался. Тишина, наступившая за дверью, была страшнее любого звука. У Вики по спине побежали мурашки, в горле застрял ком. Она не думала, что делать, — инстинкт взял верх. Слабыми, ещё сонными руками она начала толкать дверь, пока та не поддалась. Дверь открывалась внутрь, и Вика, собрав все силы, выбила её. Но было уже поздно.
Екатерина, женщина сорока двух лет, никогда не пившая, не курившая, следившая за здоровьем, лежала неподвижно. Сердечный приступ оборвал её жизнь. Вика, в панике, пыталась дозвониться до отца. Она знала, что истерика матери была связана с ним, с его пьяным приходом, и он должен быть где-то рядом. Но телефон Александра был выключен. Вика звонила снова и снова, пока не поняла, что помощи ждать неоткуда.
О смерти жены Александру сообщили лишь за день до похорон. Всё это время он скитался по городу, пил, ночевал где придётся, не подозревая о трагедии. Он строил планы, как получит деньги с магазина, как загладит вину перед Екатериной, но этим планам не суждено было сбыться. Когда Вика наконец нашла его, она была холодна и решительна.
— Я продаю квартиру, — сказала она, глядя отцу в глаза. — Нотариус подтвердил, что она переходит мне по наследству. Я уезжаю учиться. Деньги нужны на похороны мамы.
Александр не возражал. Он был раздавлен, но понимал, что не имеет права спорить. Похороны Екатерины прошли при поддержке всего двора — её знали как добрую, отзывчивую женщину, которая любила свою семью, несмотря на всё. Александр, чтобы достойно проводить жену в последний путь, продал свой магазин. Его конкурент, владелец другого магазина игрушек, давно мечтал открыть вторую точку и с радостью выкупил бизнес. Все деньги ушли на похороны и красивый гранитный памятник, который позже установили на могиле.
После этого у Александра не осталось ничего. Квартира, где он жил с семьёй, была продана Викой. Новые жильцы въехали быстро, и он даже не знал, куда уехала дочь. Последний близкий человек покинул его, и он не винил её — только себя. Ему было за пятьдесят, и при таком образе жизни он не рассчитывал на долгую жизнь. Иногда он думал о Екатерине, о том, как скоро, возможно, встретится с ней. Эти мысли, тяжёлые, как могильный камень, не давали ему покоя.
Тем временем дверь подъезда, в которую вошёл Владимир Николаевич, скрипнула, и он появился снова. За ним вышла его жена, Тамара Григорьевна, невысокая женщина с усталым взглядом, и ещё одна соседка, чьё лицо Александр смутно помнил. За ними выбежали дети — лет пяти-шести, они с визгом помчались к детской площадке на другом конце двора. Взрослые же, не торопясь, направились к Александру.
— Викторович! — громко позвал Вова, закуривая очередную сигарету. — А ну вставай!
— Фу, воняет-то как! — Тамара Григорьевна помахала рукой перед носом. — Неужели тебе обязательно прямо тут курить?
— Не нравится — не нюхай, — огрызнулся Вова, делая глубокую затяжку. Они остановились в паре шагов от матраса. — Саш, давай, вставай и вали отсюда. Ты нас с утра нервируешь.
— Чем я вам мешаю? — спокойно спросил Александр, положив руки под голову и глядя в небо. — Тут дети играют, а я лежу себе, никого не трогаю.
— Дети на тебя насмотрятся, потом всех бояться будут, — вмешалась соседка, махнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Ещё заразу какую подцепят.
— Я вакцинированный, — усмехнулся Александр, не меняя позы. — Не переживайте.
— Да кто переживает? — возмутилась соседка. — Мы справедливость восстанавливаем! — Её голос дрожал от возмущения, будто она отстаивала что-то важное.
— Справедливость? — Александр приподнялся, его брови поползли вверх. — Какую ещё справедливость? Я кому-то что-то сделал? Покажите, где я накосячил! Идите дома у себя справедливость восстанавливайте, а я тут полежу. Мне удобно.
— Нам тут неудобно, — отрезал Вова, выпуская дым. — Понимаешь, Саш, неудобно.
— Ну так не лежи тут, Вова, — парировал Александр, хмыкнув. — Тебе неудобно, а я полежу.
— Саша, не делай из себя не пойми кого, — Вова присел на корточки, его голос стал тише, но твёрже. — Я по квартирам прошёлся, Тамара согласилась выйти, сейчас ещё соседей позову. Будет тебе собрание.
— Зови кого хочешь, — Александр пожал плечами. — Я пока тут полежу, может, даже посплю.
Продолжение: