Так уж получилось, что среди написанного мной за последний год было сразу несколько материалов, посвященных Хосе Мухике. Этим человеком я искренне восхищаюсь. В мае Мухика умер от рака, а на прошлой неделе корреспонденты «Эль Паис» Федерико Ривас Молина и Габриэль Диас Кампанелья встретились на ферме под Монтевидео, осиротевшей без бывшего хозяина, со вдовой покойного Лусией Тополански.
Я знаю, что среди вас есть люди, с таким же, как и я, уважением относящиеся к памяти этого необычного для наших дней политика и – главное – человека. Есть люди, принявшие его в личный пантеон почитаемых фигур после тех моих публикаций.
Вот для них-то я и перевел между собственными делами новую статью, которая была опубликована в «Эль Паис» в начале прошлой недели. В своем интервью испанской газете Тополански рассказывает о муже, о себе, о их совместной жизни и работе.
У Лусии Тополански (Монтевидео, 80 лет) есть маленькая кошка без имени «Она пришла два дня назад. Вбежала через дверь, и, поскольку на улице стоит такой холод, я её оставила. Но если она хочет остаться в доме, ей надо показать, что она умеет ловить мышей», - предупреждает хозяйка. Судя по тону, она не шутит. Кошке это не настолько ясно, и те полтора часа, которые длится интервью, она безмятежно проведет в комнате, которую занимал Хосе (Пепе) Мухика до самого дня своей смерти 13 мая этого года.
Тополански попытается поддерживать огонь в своей дровяной печи. Разговор отвлекает её, и огонь то и дело норовит погаснуть. Ей трудно ходить, но она очень активна. Лусия говорит, что вернулась к работе в партии спустя год после того, как покинула её из-за болезни мужа. Она улыбается, рассказывая, что Мухика оставил ей длинный список дел, таких как «расширение курятника». И не сдерживает эмоций, вспоминая, что она потеряла товарища, с которым долгие часы «беседовала о политике». Некоторые из этих домашних вечеров вдвоем они проводили в том же месте, где она принимает «ЭльПаис», - в окружении книг, фотографий и сувениров. В жаркую погоду они беседовали, попивая мате,под той секвойей, где чуть больше месяца назад она развеяла прах своего мужа.
Тополански была депутатом, сенатором и вице-президентом. В 2010 году в качестве законодателя, за которого отдано наибольшее количество голосов, она перед переполненным парламентом надевала на Мухику президентскую ленту. «И там же, в том же самом месте я с ним попрощалась», - вспоминает она сейчас, снова едва сдерживая слезы.
Вопрос. Какими были эти последние недели?
Ответ. Я всю свою жизнь провела в партии, мне почти 81 год. Тогда я себе сказала: «Мне нельзя поддаваться апатии, это гибельно». Когда Пепе заболел, я занималась выполнением одного партийного поручения. Сейчас я вернулась к нему, к беседам с товарищами. У нас с Пепе был друг антрополог, гениальный человек. Так он нам говорил: «Когда мне было 20 лет, я строил планы в расчете на себя 40-летнего. Сейчас, когда мне 90, я строю планы на сутки».
В. Бывают у Вас особенно тяжелые часы?
О. Они все такие. Я стараюсь не оставаться без дела, потому что понятно, что произошла очень большая перемена. Поэтому я планирую свой день. Я ранняя пташка. Занимаюсь своими курами, у меня куча дел. Много работаю за компьютером. За моими плечами опыт 22 лет нахождения в парламенте, и, поскольку среди моих товарищей есть некоторые новички, я им отсюда помогаю. Они мне присылают свои вопросы.
В. И как, по Вашим ощущениям, - эти более молодые товарищи прислушиваются к Вам?
О. Я больше из XX века, чем из XXI, так что я к ним тоже прислушиваюсь. Ключи от этого века у них. Я высказываю своё мнение, но остаюсь по другую сторону занавеса. Когда мне предстоит беседа с очень молодыми людьми, я первым делом говорю: «Учтите, я из юрского периода”.
В. Как бы то ни было, Мухика в последние годы был кем-то вроде оракула.
О. Он всегда утверждал, что существует «кризис дедушек и бабушек». Поэтому молодые его слушали. Он начинал говорить им о жизни, о том, как жить, о любви. А потом переходил к самой прозаической части дела.
В. А беседы между вами – как они проходили?
О. За более чем 40 лет у меня были километры разговоров. Мы были людьми того времени, когда молодежь шла на дело, как на праздник, и переделывала мир. И от этой привычки мы никогда не отступали. Пепе всегда говорил: «Вначале было слово». Для него слово было важнейшей вещью. У него был дар общения, который дается не каждому.
В. Он прислушивался к Вашим мнениям?
О. Он был внимателен ко мне, и мы иногда обменивались идеями. Я ему приводила свои доводы, почему я так вижу одно или этак другое, или то, что, по моему мнению, следует добавить. Мы всегда беседовали о политике. Сейчас я осталась без собеседника [не сдерживает эмоций]. Кроме того, по линии правопреемства за мной было второе место. Когда он уезжал, его замещал вице-президент, но, когда уезжали оба, его замещала я. Помню, однажды он мне сказал «уладь-ка мне все конфликты». Я всегда ему говорила: «У тебя в парламенте самый лучший солдат, и это твое преимущество». А своим товарищам – что я была «ещё одним проправительственным функционером». Хотя, поскольку жизнь не делится на белое и черное, у меня могла быть иная, чем у него, точка зрения, отличная от его позиции...
В. Вы помните тот день, когда познакомились с Мухикой?
О. Мы состояли в подпольной организации, а я работала в службе изготовления документов. Я познакомилась с ним, когда он пришел за документом.
Мы проживали по разным адресам, и в определенный момент нам пришлось по партийному заданию перебраться в одно с ним место. И там началась наша связь.
В. Что в нем привлекло Ваше внимание?
О. У меня нет ответа на этот вопрос, потому что есть вещи, которые не содержат причин, в них одни чувства. Мы занимались одним с ним делом - в такой момент, когда сегодня ты жив, а завтра можешь умереть. Интенсивная жизнь. Мы жили на полную катушку.
В. Вы расстались, когда вас обоих арестовали. Что Вы сделали первым делом после освобождения?
О. Отправилась на поиски Пепе. Полицейский меня высадил у двери дома моей матери. Я поприветствовала всю семью, недолго побыла с ними, а потом один товарищ довез меня до дома Пепе, и там мы встретились. Между нами всё решилось без обиняков. Мы поняли, что дальше мы должны быть вместе и продолжать нашу партийную работу. Мы ничего не интеллектуализировали, всё было почти что без слов.
В. Принято говорить, что в идеологическом плане Вы тверже, чем Мухика. Это так?
О. А, это потому, что он был семейным симпатягой, а я была семейным сержантом.
В. Как это?
О. Потому что он всегда был симпатичнее меня. Когда он бы в заключении, с ним встречался Красный Крест, который добился въезда в Уругвай после долгого давления со своей стороны. Когда они приехали в тюрьму, в которой я сидела, я их спросила, видели ли они Пепе. «Он похож на человека-праздник», - сказал мне работник Красного Креста. Таким был его характер. Мне всегда приходилось жить в водовороте людей, потому что в семье нас, детей, было семеро, а вместе с нами в доме жили наши родители, бабушка, дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Всегда было 12 или 13 человек. В семье Пепе было только трое, и он много времени уделял жизни района. Человека формируют его занятия. Я работала в банке.
В. Что это был за опыт?
О. Я работала не в легальном банке, а в секретной части, в финансовой. Перейти в подполье мне пришлось потому, что я разгласила данный факт. Мне это не простили. Ты убьешь свою мать, и тебе дадут срок, но, если ты выдашь банк, тебя распнут.
В. Ваши родители тоже состояли в Вашей организации?
О. Моему отцу трудно было меня понять, но он не навязывал мне своей воли. А матери шли за детьми из родственных чувств. В такой степени, что оказывались способны представить себе иной путь. Но я всегда отсекала своих домашних от собственных дел.
В. Вы вспоминаете тот момент, когда надевали на своего мужа президентскую ленту?
О, Это было волнующе. Потому что такие невероятные события требуют от тебя включения некоторой внутренней защиты. Я принимала присягу Пепе в парламенте и там же простилась с ним навсегда, в том же самом месте [не сдерживает эмоций].
В. Вас впечатлило количество людей на похоронах?
О. Мы всегда знали, что будет много людей. С ним самим в его последние дни мы говорили, что прощание будет многолюдным, но оно меня потрясло. Там был весь политический спектр, все социальные классы, самые последние бедняки и предприниматели. Были взрослые, дети, старики. Единственное, что я тогда сказала: «Ну и ну, подумать только…».
В. Вы рассказывали, что Мухика оставил список заданий по хозяйству. Приняли ли Вы с ним также решение по будущему фермы?
О. Поскольку у нас нет детей, мы составили завещание. Дом отходит политической организации. За исключением той части, где мы продолжим хозяйственную деятельность и где уже начали выполнять те пожелания, которые оставил Пепе. Например, надо было расширить курятник, и это стало первым, что мы сделали. Это мы перед ним уже выполнили [смеется]. С того момента, как Пепе заболел, у нас было чуть больше года для планирования.
В. Течение Вашей жизни оказалось сильно нарушенным?
О. Оно не нарушилось, но когда дверь, через которую тебе предстоит уйти, становится ощутимо ближе, ты всё воспринимаешь по-другому.
В. Вы собираете письменное наследие?
О. Все рукописи я передаю товарищам, потому что их будут разбирать несколько историков, чтобы подготовить материалы идейного наследия Пепе. Потом есть другие люди, которые работают над всеми звуко- и видеозаписями – а они впечатляют. С использованием всех этих материалов мы проведем в День наследия их первый показ людям.
В. Здесь?
О. Нет, в штаб-квартире партии. Здесь я не хочу ни музея, ни кладбища, потому что здесь мне предстоит жить. Мы отвезем Fusca (вариант марки Beetle фирмы Фольксваген, созданный специально для Бразилии, или просто «жук», на котором ездил Мухика. – Прим. Старпера) и его велосипед. Потом из этого мы создадим постоянное пространство. У нас много вещей, похоронное бюро нам передало 57 книг подписей.
В. Какова история секвойи, под которой Вы развеяли прах Мухики?
О. Её привез в подарок один человек из президентской команды Пепе. И мы решили посадить её там, где для этого имелось место, рядом с домом. В хорошую погоду мы под вечер садились под ней, чтобы попить мате. Мы всегда придерживались идеи, что, когда уйдем, наши тела сожгут, чтобы вернуть нас земле, и чтобы это произошло под этим деревом. И мы это выполнили, потому что он любил землю.
В. Вы сделали это лично?
О. Да, это было личное дело. Есть вещи, которые принадлежат тебе, семье, супругу.
В. Что Мухика оставил миру?
О. Разбирая бумаги, я обнаружила его слова, что самый лучший совет ребятам – это «продолжать борьбу», «принадлежать делу». Для него это было чем-то вроде навязчивой идеи. А потом, он был убежден в необходимости латиноамериканской интеграции. Борьба за это была его последним вкладом в дело партии.