«Пусть ломает. Стены, мебель, мою жизнь… Я даже помогу ей держать молоток, если понадобится. В конце концов, за все надо платить, особенно за предательство».
Все началось не с запаха чужих духов и не с помады на воротничке. Нет, мой Игорь был слишком умен для таких дешевых проколов из старых анекдотов. Все началось со слова «эклектика».
Двадцать лет мы прожили в нашей квартире. Двадцать лет я знала, где лежит каждая ложка, как скрипит третья половица у входа и как пахнет в гостиной после дождя — уютом и старыми книгами. Наш мир был бежевым. Бежевые стены, бежевый диван, бежевые шторы. Это был цвет покоя, стабильности. Игорь приходил с работы, садился в свое просиженное кресло, я ставила перед ним тарелку с ужином. Он ел, смотрел новости, и мы молчали. Это было наше комфортное, предсказуемое, бежевое молчание. И меня все устраивало.
А потом, в один из таких вечеров, он отодвинул тарелку с моими фирменными котлетами и сказал:
— Марин, а тебе не кажется, что у нас тут… ну, как-то все безлико? Застыло во времени. Никакой эклектики, понимаешь?
Я чуть вилкой не поперхнулась. Эклектика? Игорь, который вершиной дизайнерской мысли считал ковер на стене у своей мамы? Что-то тут не так. Очень не так. Это было чужое слово, вброшенное в наш тихий бежевый мир, как яркая, ядовитая клякса.
А потом пошло-поехало. Он начал придираться к нашим стенам, к «унылой» хрустальной люстре, к дивану, на котором мы просмотрели тысячу сериалов и вырастили сына. В его лексиконе, как сорняки, проросли словечки вроде «лофт», «винтаж» и «акцентная стена». Я слушала и понимала: это не его слова. Это слова чужие. Женские. Слова, которые произносят с придыханием, закатив глаза.
Догадка не просто пришла, она вломилась в мою голову без стука, когда я увидела их вместе. Случайно, у кофейни в центре. Он и моя лучшая подруга Анжела. Они не держались за руки, нет, что вы. Они стояли и с жаром обсуждали какую-то витрину с антикварным хламом, и он смотрел на нее… Вот так он на меня смотрел, когда мы познакомились в институте. С восторгом и обожанием, будто она не женщина, а восьмое чудо света.
Анжелка… Вечная «творческая личность». То она лепила из глины горшки, которые трескались еще до обжига, то писала стихи, от которых хотелось плакать не от чувств, а от жалости. Последним ее увлечением стал «дизайн интерьеров». Она прошла какие-то двухнедельные курсы онлайн и теперь называла себя не иначе как «декоратор-вдохновитель», размахивая папкой с «мудбордами».
Я постояла за углом, сердце колотилось как бешеное. Но это была не ревность. Это была холодная, звенящая ярость. И обида. Пронзительная, липкая. Двадцать лет жизни, котлеты, чистота, уют, сын, которого мы вместе поднимали, — все это перечеркнуто ради пустозвонки с «эклектикой» в голове. Ну что ж. Хотите эклектики? Будет вам эклектика. По полной программе.
Вечером я сама начала разговор, опередив его очередное нытье про «унылость».
— Игореш, а я тут подумала… Ты ведь прав насчет ремонта. Совсем мы запустили наше гнездышко.
Он аж встрепенулся. Глаза заблестели, как у кота на сметану.
— Правда? Ты согласна?
— Конечно, — улыбнулась я самой сладкой из своих улыбок, той, что припасала для общения с налоговой. — Только вот я в этом ничего не понимаю. А знаешь, кого можно попросить? Анжелку! Она же у нас теперь дизайнер. И подруга все-таки, чужому человеку не доверишься. Ей — проект в портфолио, нам — красота и поддержка близкого человека. Как тебе идея?
Игорь просиял. Он, наверное, в этот момент почувствовал себя гением конспирации. Джеймсом Бондом местного разлива. Идеальный план! Любовница будет каждый день в его доме, на законных основаниях, под моим же присмотром. Он сможет наслаждаться ее обществом, а я, дура-жена, еще и спасибо скажу.
— Мариш, ты гений! — он даже обнял меня, впервые за полгода. — Конечно, Анжелка! Кто, если не она? У нее такой вкус, такое видение!
Да, да. Видение у нее было что надо. Я это очень скоро поняла. И я собиралась насладиться этим видением сполна.
На следующий день Анжела явилась к нам «снимать замеры» и обсуждать концепцию. Она порхала по квартире в развевающемся балахоне, с загадочным видом щупала стены и цокала языком. Она притащила свой «мудборд» — кусок картона, на который были налеплены вырезки из журналов: ржавая труба, кусок мха, глаз павлина и фотография Марлен Дитрих.
— Так, так… Все очень… консервативно, — вынесла она вердикт. — Будем ломать стереотипы! И стены. Вот эту, например, между гостиной и кухней. Нам нужен воздух, пространство!
Игорь смотрел на нее, открыв рот.
— А несущая? — робко пискнул он.
— Ой, ну какие мелочи! — отмахнулась Анжела, взмахнув рукой так, что чуть не смахнула с полки нашу свадебную фотографию. — Искусство требует жертв! Представьте: здесь у нас будет барная стойка из необработанного бетона. А тут — акцентная стена цвета фуксии. Смело? Смело! Но стильно!
Я сидела на диване и молча кивала. Фуксия? Бетон? Прекрасно. Чем хуже, тем лучше.
— А на пол, — продолжала фонтанировать «декоратор», — мы положим искусственную траву. Эко-стиль, понимаете? Будете ходить босиком, как на лужайке.
Игорь был в экстазе. Он уже видел себя модным хозяином авангардной квартиры, где друзья будут ахать от восторга. Он не видел пыли, грязи и дискомфорта. А я видела. И предвкушала.
Ремонт начался с разрушения. Рабочие, нанятые Анжелой по знакомству (трое унылых мужиков с перегаром), вынесли нашу стену. Квартира наполнилась серой цементной пылью, которая скрипела на зубах, оседала на ресницах и проникала даже в закрытые шкафы. Мы переехали жить в спальню. Игорь, привыкший к комфорту и стерильной чистоте, начал нервничать уже на третий день. Есть приходилось на кровати, с тарелками на коленях.
— Марин, ну когда они уже уберут этот мусор? Дышать же нечем!
— Тише, милый, — успокаивала я, подавая ему бутерброд. — Это творческий процесс. Анжелочка все контролирует.
Анжелочка контролировала плохо. Рабочие то пропадали на несколько дней, то являлись пьяными и пытались закурить прямо в комнате. Сроки срывались. «Акцентная стена» цвета фуксии после покраски стала похожа на гигантский синяк.
— Анжела, это не фуксия! — впервые повысил голос Игорь, тыча пальцем в стену. — Это цвет заветренной свеклы!
— Это авторское видение! — надула губы Анжела. — Ты просто не готов к смелым решениям! Тебе бы только твои бежевые обои!
Их первый скандал был музыкой для моих ушей. Я сидела в спальне, пила чай с печеньем и слушала, как рушится их «эстетическое родство».
Шел второй месяц ремонта. Наша квартира превратилась в филиал ада. Барная стойка из бетона выглядела как могильная плита, была холодной и постоянно пачкалась. Искусственная трава на полу кололась и пахла химией. Игорь ходил по дому в строительных ботинках и с лицом мученика. Вдобавок ко всему, Анжела настояла на «концептуальном освещении» — вместо нашей люстры под потолком появились три тусклых точечных светильника, которые создавали гнетущие тени и не давали достаточно света, чтобы читать. Игорь, любивший по вечерам разгадывать кроссворды, теперь щурился, поднося газету к самому носу.
Его нежные чувства к Анжеле таяли быстрее, чем деньги на наших счетах. Теперь их встречи в нашей квартире состояли не из восторженных вздохов, а из препирательств.
— Анжела, где розетки? Почему всего две на всю гостиную?
— Я художник, я так вижу! Провода портят гармонию!
— А как я буду включать телевизор и торшер?! Гармонией?!
— Ой, какой ты приземленный, Игорь! Никакого полета фантазии!
Однажды рабочие, перетаскивая мешки с цементом, разбили мою любимую вазу — подарок Игоря на десятую годовщину свадьбы. Я молча собрала осколки. Игорь побагровел.
— Анжела, они разбили вазу! Это был подарок!
— Ой, ну перестань, — беззаботно бросила она. — Вещи — это тлен. Зато посмотри, какую фактуру они создали на стене, когда зацепили ее мешком! Это же чистый кракелюр!
Игорь посмотрел на царапину на стене, потом на осколки в моих руках, и я увидела, как в его глазах что-то умирает. Не любовь ко мне, нет. Умирало его обожание к ней.
Апофеозом стал диван. Анжела заказала его где-то в каталоге, не проверив размеры. Огромный, уродливый монстр фиолетового цвета, обитый дешевым бархатом, который электризовался и бил током.
— Это центр нашей композиции! — заявила она, когда двое измученных грузчиков попытались затащить его в квартиру.
Диван не пролез в дверной проем. Никак. Ни боком, ни раком. Он застрял, намертво перегородив вход в гостиную.
— Ну, не лезет, хозяйка, — сказал старший грузчик, вытирая пот со лба. — Тут либо дверь сносить, либо диван пилить.
Игорь смотрел на этот фиолетовый ужас, и лицо его было страшнее бетонной барной стойки.
— Анжела. Что. Это. Такое? — процедил он сквозь зубы.
— Это… это авангардный диван «Клеопатра», — залепетала она. — Он немного… габаритнее, чем я думала. Может, проем расширить?
И тут Игоря прорвало. Он орал. Он орал так, как я не слышала за все двадцать лет. Он орал про ее бездарность, про ее «эклектику», про выкинутые на ветер деньги, про то, что она разрушила его дом и его жизнь. Анжела, в свою очередь, визжала, что он жмот и тиран, что он не ценит ее тонкую натуру и что она потратила на него лучшие месяцы своей жизни.
Они стояли посреди разгрома, который сами и устроили, и поливали друг друга грязью. А я стояла в дверях спальни, прислонившись к косяку.
Когда они оба выдохлись, я спокойно прошла мимо них, обогнула застрявший диван и села за кухонный стол. Налила себе воды.
— Ну вот, — сказала я в наступившей тишине. — Ремонт почти закончен. Осталось только мусор вынести.
Они оба уставились на меня.
— Марин… — начал Игорь.
— Ты, Игорь, можешь начинать собирать вещи, — сказала я ровным голосом, глядя ему прямо в глаза. — Думаю, твои чемоданы как раз пролезут мимо дивана. Поживешь пока у Анжелы, в ее творческой студии. У нее там, наверное, полно «воздуха» и «смелых решений».
Лицо Игоря медленно вытягивалось. До него, кажется, начало доходить.
— Ты… ты что, все знала? И специально?..
Я улыбнулась. Не зло, а как-то устало.
— Я просто хотела помочь лучшей подруге сделать проект для портфолио, милый. Ты же сам говорил, что у нее талант. Вот мы и увидели его во всей красе.
Он молчал. Анжела схватила свою сумку и пулей вылетела из квартиры, чуть не сбив с ног грузчиков, которые все еще курили на лестничной клетке.
Игорь остался стоять посреди гостиной. Один. Рядом с фиолетовым чудовищем, символом его глупости.
Когда он ушел, забрав свои чемоданы, я осталась одна. Я прошла по квартире. Провела рукой по холодной бетонной стойке. Потрогала колючую траву на полу. Посмотрела на уродливую фиолетовую тушу в дверях. Вокруг были руины, но это были мои руины. И я впервые за долгие месяцы почувствовала покой. Я вытащила из шкафа старую коробку с обоями. Бежевыми. Завтра я позвоню нормальной бригаде. Пора было начинать строить. Что-то новое. Что-то свое. Без эклектики и лжи.