Марина Петровна заказывала во вторник всегда одно и то же: кофе с молоком и круассан, который съедала ровно наполовину. Вторая половина оставалась на тарелке как некий символ — то ли сытости, то ли экономии, то ли просто привычки к недосказанности.
Кафе располагалось в полуподвале старого дома, и свет туда проникал через окна на уровне тротуара. Посетители видели только ноги прохожих — туфли на каблуках, кроссовки, детские сандалики. Марина Петровна называла это "жизнью наполовину" и находила в этом какую-то справедливость.
— Знаете, — сказала она официантке Свете, которая уже привыкла к этим вторничным монологам, — я всю жизнь готовилась к старости. Откладывала деньги, покупала страховки, изучала пенсионные программы. А оказалось, что к старости готовиться невозможно. Она приходит не тогда, когда ты к ней готов, а когда захочет.
Света кивала, протирая соседний столик. Она была молодой, но уже понимала, что некоторые посетители приходят сюда не за кофе, а за возможностью произнести вслух то, что не скажешь дома перед зеркалом.
— Вчера мне позвонила подруга, — продолжала Марина Петровна, отламывая кусочек круассана. — Говорит: "Машка, я решила уйти с работы, буду жить на пенсию". Я ей отвечаю: "Ты что, с ума сошла? На пенсию можно купить разве что корм для кошки". А она мне: "Зато свободное время". Свободное время! Вы понимаете абсурдность этой формулировки?
Света не понимала, но делала вид, что понимает. Это входило в её неписаные обязанности.
— Свободное время — это время, которое ты можешь потратить на то, что хочешь. А если у тебя нет денег на то, что хочешь, то это не свободное время, это заключение. Только без решетки на окнах.
Марина Петровна посмотрела на окно, где мелькали чьи-то ноги в дорогих ботинках.
— Знаете, что самое смешное? Я бухгалтер. Всю жизнь считала чужие деньги, знаю все о налогах, амортизации, процентах. И при этом умудрилась не накопить себе на достойную старость. Это как врач, который всю жизнь лечил людей, а сам умер от простуды.
Света хотела возразить, что врачи тоже болеют, но поняла, что это не тот случай, когда нужны возражения.
— Моя мама работала до 78 лет, — неожиданно сказала Света. — Она была портнихой. Говорила, что пока руки не дрожат, будет шить. А когда руки стали дрожать, она два года сидела дома и всё время плакала. Не от боли, а от скуки.
Марина Петровна внимательно посмотрела на девушку. Впервые за все эти вторники Света сказала что-то личное.
— Понимаете, — сказала Марина Петровна, — работа — это не только деньги. Это ещё и... как бы это сказать... подтверждение того, что ты нужна. Что без тебя что-то не получится. А пенсия — это справка о том, что ты больше не нужна. Спасибо за службу, вот тебе пособие по безработице до конца жизни.
— Но ведь вы всё ещё работаете, — заметила Света.
— Работаю. Но уже не так, как раньше. Раньше я была незаменимой, а теперь...
Марина Петровна допила кофе и посмотрела на часы.
— Мне пора. Надо идти считать чужие деньги. А знаете, что я поняла? Единственное, что можно накопить на старость, — это привычки. Если ты привык жить скромно, то и на пенсии будешь жить скромно. Если привык к роскоши... ну, тогда проблемы.
Она оставила деньги на столе и встала.
— Увидимся в следующий вторник, — сказала она и направилась к выходу.
Света собрала со стола недоеденный круассан и подумала, что надо бы узнать у бабушки, как она собирается жить на пенсию. А потом подумала, что лучше не спрашивать. Некоторые вопросы лучше не задавать, пока не готов услышать ответ.
В окне мелькнули чьи-то ноги в потертых кедах, и Света подумала, что, может быть, быть молодой — это тоже привычка. И что рано или поздно от всех привычек приходится отказываться.
Кроме привычки жить.
