Катя помешивала борщ, вдыхая знакомый аромат свеклы и чеснока. Этот запах всегда был для неё синонимом дома, их с Сергеем крепости, которую они с таким трудом отвоевали у жизни, подписавшись на ипотеку длиной в двадцать лет. Но уже два месяца этот аромат уюта был пропитан ядом. За спиной раздался привычный скрип тапочек и тяжёлый, осуждающий вздох.
— Опять ты всё по-своему, Катенька, — прозвучал за спиной бархатный, но полный металла голос Аллы Петровны. — Я же тебе сто раз говорила, зажарку нужно делать на сале, а не на этом твоём масле. Вкуса никакого, одна химия.
У Кати внутри всё похолодело. Она сжала ручку половника, и в этот момент на кухню заглянула их тринадцатилетняя дочь Лена. Заметив бабушку, девочка тут же потупила взгляд и, ничего не сказав, юркнула обратно в свою комнату. Катя с болью подумала: «А ведь ещё полгода назад Серёжа обнимал меня на этой самой кухне и говорил, что мой борщ — это волшебство, и дети уплетали его за обе щеки». Когда это волшебство успело превратиться в «химию», от которой прячутся собственные дети?
Всё началось со звонка. «Катюша, у меня беда, трубу прорвало! Ремонт капитальный, можно я у вас поживу… ну, месяц, не больше?» — ворковала в трубку Алла Петровна. Конечно, можно. Катя сама помогала ей перевозить коробки, обустраивала для неё диван в гостиной, искренне стараясь помочь. Она и представить не могла, что впускает в свой дом не гостью, а оккупанта, который планомерно начнёт захватывать территорию.
Первый месяц прошёл в тумане вежливых улыбок. На второй месяц Алла Петровна освоилась. Сначала она поменяла местами чашки, потому что «так удобнее». Потом передвинула кресло, загородив Катин фикус, потому что «отсюда телевизор лучше видно». Сергей на все её робкие возражения отвечал одно: «Кать, ну потерпи, это же мама. Ремонт — дело такое».
Но ядовитый плющ тирании разрастался. Алла Петровна начала комментировать их траты. Увидев у Кати новые туфли, она поджала губы и громко, чтобы слышал и пятнадцатилетний внук Миша, произнесла: «Хорошо жить на деньги моего сына. Он в офисе спину гнёт, а некоторые по магазинам порхают». Катя тогда чуть не задохнулась. Она работала не меньше Сергея, а туфли купила на свою премию. После этого Миша заперся в своей комнате и до вечера сидел в наушниках. Катя поняла, что яд свекрови отравляет не только её, но и детей.
Апогеем стал вечер, когда свекровь без спроса пригласила подруг. Катя пришла с работы уставшая, а наткнулась на шумное чаепитие. Алла Петровна, восседая в их кресле как на троне, представила ее: «А вот и Катюша наша, хозяйка. Проходи, деточка, не стесняйся». Катя почувствовала себя прислугой. В тот вечер она не выдержала. Когда подруги ушли, оставив гору грязной посуды, она вошла в спальню.
— Серёжа, так больше продолжаться не может, — ее голос был твёрд.
— Кать, опять? Ну посидели женщины, что такого? — он оторвался от монитора.
— Что такого? — Катя сделала шаг к нему. — Твоя мама сегодня вела себя так, будто это ее квартира. Это бытовые мелочи, я понимаю. Но самое страшное, Серёжа, не это. Я перестала чувствовать себя здесь дома. И наши дети это чувствуют! Лена боится выйти из комнаты, когда бабушка на кухне. Миша прячется от ее упреков в наушниках. Это наш дом или ее полигон для нравоучений? Я не чувствую, что ты мой муж, когда она рядом. Когда она унижает меня, ты где? Ты просишь потерпеть. А я больше не могу. Я задыхаюсь.
Сергей встал, обнял ее вяло, виновато.
— Катюш, прости. Я поговорю с ней, честно. Завтра же. Просто она… она моя мама.
Разговор, если и был, сделал только хуже. Алла Петровна затаила обиду и перешла в глухую оборону, начав «случайно» выбрасывать Катины вещи. Катя поняла, что она одна в этой войне. И она начала действовать. Она демонстративно заказала пиццу на всю семью, когда свекровь приготовила «полезный» суп. Дети с опаской, но с удовольствием ели ее вместе с родителями. А потом Катя купила и повесила на самое видное место в гостиной яркую абстрактную картину, которая, как она знала, приведет Аллу Петровну в бешенство.
Развязка наступила в субботу. Картина стала последней каплей.
— И сколько же вы за эту мазню отдали? — не выдержала свекровь, обращаясь к сыну.
Сергей опустил газету, его лицо было маской дискомфорта. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь слабо вздохнул.
— Мам, это Катя купила, на свои…
— Ее деньги? — взвизгнула Алла Петровна, поворачиваясь к Кате, которая молча пила чай. — В этом доме нет ее денег! Есть только деньги моего сына, которые ты тратишь на мусор! Кто ты такая, чтобы здесь что-то решать?
Катя молчала, и ее спокойствие бесило свекровь ещё больше.
— Я хозяйка в этом доме! — кричала она. — Это мой сын купил эту квартиру! На свои кровные!
И тут прозвучала фраза, которая сожгла все мосты.
— Эта квартира МОЯ! Поняла? Моего сына, а значит, моя! А вы тут просто постояльцы! Временные жильцы!
Сергей вздрогнул, будто его ударили. Он посмотрел с ужасом на искаженное злобой лицо матери, потом на ледяное спокойствие Кати, и в его глазах мелькнула паника. Он увидел пропасть, к краю которой они подошли.
А Катя почувствовала невероятное облегчение. Всё встало на свои места. Она медленно подошла к серванту, достала папку с документами. Положила на стол ипотечный договор, где были прописаны два имени: Екатерина и Сергей. Рядом — выписки из банка, подтверждающие ее взносы.
— Алла Петровна, вот документы, — сказала Катя тихим, стальным голосом. — Половина каждого кирпича здесь — моя. Так что постоялец здесь только один. И это вы.
Она повернулась к мужу.
— А теперь, Серёжа, ты выбираешь. Прямо сейчас. Либо твоя мама собирает вещи и уезжает в течение часа. Либо свои вещи собираю я. И в понедельник мой юрист подает на развод и раздел имущества. И я отсужу ровно ту половину, за которую платила. Вместе с половиной нервов наших детей. Выбирай.
Сергей смотрел то на мать, то на жену. Он видел в глазах Кати решительность, а в глазах матери — привычную властность, которая вдруг показалась ему уродливой. Он понял, что может потерять не просто жену, а всю свою семью.
— Мама, — выдавил он, и голос его дрогнул. — Тебе нужно уехать.
— Сынок! Ты выгоняешь родную мать из-за этой…
— Мама, собирай вещи, — повторил Сергей уже тверже, не глядя на нее. — Я вызову такси.
Час спустя они стояли в прихожей. Алла Петровна, рыдая и проклиная их, исчезла за дверями лифта. Когда воцарилась тишина, Сергей повернулся к Кате. В его глазах стояли слезы.
— Прости меня, — прошептал он. — Я такой идиот.
Катя молчала, глядя на него долгим, изучающим взглядом. Дверь в детскую приоткрылась, и оттуда выглянули Лена и Миша. На их лицах был страх, смешанный с надеждой. Сергей увидел их, вздохнул и пошел на кухню. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором стояли три чашки с чаем. Одну он протянул Кате.
Она приняла чашку, но не отпила.
— Мы поговорим завтра, Серёжа, — сказала она тихо, но твердо. — Обо всем. О нас, о новых правилах. О том, как мы будем жить дальше.
Он кивнул, понимая, что прощение нужно будет заслужить. Катя посмотрела на своих детей, которые робко выходили в гостиную, и впервые за долгие месяцы воздух в квартире показался ей чистым и свежим. Она смотрела на пустующее место, где стояло кресло свекрови, и думала: «Битва за дом выиграна. Война за семью только начинается. Но впервые за долгое время я верю, что мы можем победить. Вместе».