Если бы всё в этой истории пошло немного иначе, возможно, имя Милевы Марич сегодня стояло бы рядом с Эйнштейном не только в брачном свидетельстве, но и в истории физики. Но судьба распорядилась по-своему. Первый сбой в этой истории произошёл ещё в роддоме: неуклюжая повитуха дёрнула новорождённую за левую ножку, и девочка закричала. Этот крик эхом отдавался в её судьбе с каждым шагом, с каждым взглядом в спину. Милева хромала. А значит, выделялась. А значит, становилась мишенью. И как только она начала понимать устройство мира, ей стало ясно, что у тех, кто отличается, всегда дорога длиннее.
Отец её, Милош Марич, был человеком, уставшим от постоянных военных передислокаций. Он служил в Австро-Венгрии, но к моменту рождения дочери в 1875 году твёрдо решил, что с армией пора заканчивать. Семья должна иметь корни. Он ушёл в отставку, устроился чиновником, и дом Маричей стал по-настоящему домом, сначала в городке Рума, а затем в Загребе. Он мечтал о спокойствии, о классических ценностях: работа, уют, образование детям. В особенности своей необычной дочери.
До девяти лет Милева обучалась дома. Грамматика, история, арифметика, немецкий, латынь — всё это под строгим, но тёплым присмотром родителей. Но в школу всё равно нужно было идти. Там всё изменилось. Хромота стала клеймом. Дети бывают жестоки. «Мила-ведьма», «Мила-кривоножка», «колдунья!» — кричали девочки, не зная, что издеваются над кем-то, кто в будущем станет частью великой истории.
Мила научилась молчать. Не в смысле не говорить, а в смысле замирать внутренне. Она держалась рядом с учителями, стараясь скрыться от толпы. А за это её ещё сильнее презирали, подозревали в доносах и называли подлизой. Но даже под этим давлением она не сломалась. Наоборот. Талант её рос. Учителя замечали: девочка усваивает алгебру быстрее одноклассников. Решает сложные уравнения играючи. Видит закономерности, где другие видят хаос.
«У неё явный математический склад ума», — говорил преподаватель, протирая очки и глядя на родителей. «Ей бы продолжить образование. Обязательно».
Но где? Женщинам в 1890-х годах учиться наравне с мужчинами было редкостью, почти дикостью. Тем более в Австро-Венгрии. И всё же семья решилась. Подали запрос в Королевскую гимназию Загреба — учреждение строго мужское. Ответ пришёл нейтрально-официальный: при условии сдачи экзаменов и письменного согласия родителей Милева может быть зачислена.
Она не просто сдала — она блистала. Вскоре стала лучшей ученицей школы. Её имя впервые зазвучало. Но слава не приносила признания. Учителя, шокированные её результатами, стали занижать оценки. Они не верили, что девушка может знать физику лучше юношей. Это казалось им вопиющим нарушением порядка вещей.
Она продолжала работать. А ещё — мечтать. Как и все девушки её возраста, она думала о любви. Но хромота делала её почти невидимой для мальчиков. Танцы были недоступны, прогулки превращались в мучение. Она будто шла по жизни рядом, но не внутри неё.
После получения аттестата зрелости Милева уехала в Цюрих. Поступить в Политехническую школу, будущий ЭТН, было нелегко. Но она справилась. Сначала — медицина, потом переход в отделение физики и математики. Именно там её и заметил он. Альберт.
Он был на три с половиной года младше, нескладный, с вечной тетрадкой и шапкой непослушных волос. И он не видел её хромоты. Он видел её ум. И он был покорён. Когда Мила уезжала домой, он писал ей страстные письма:
«Ты — мой порядок. Моя тишина. Без тебя я ничего не докажу». Он был не просто влюблён, он был поражён. Рядом с ней он чувствовал себя настоящим.
Мать Милевы, Мария, слушала и молчала. А потом сказала:
— У него другая вселенная.
— В смысле? — переспросила Милева.
— Та, где нас с тобой не ждут. Ты поймёшь. Только не сразу.
Поняла. Слишком рано или слишком поздно. Когда мать Альберта узнала о романе, она была в ярости. Паулина Эйнштейн, дама твёрдого склада, не могла представить рядом с гениальным сыном сербскую хромую девушку. «Славянка, без приданого, кривоножка. Это же смешно!» — говорила она подругам. Альберт спорил, но не мог противостоять.
В 1901 году Милева забеременела. Экзамены не сдала. Беременность проходила тяжело. В 1902 году родилась девочка — Лизерль. Тайно. В доме родителей в Нови-Саде. Девочка умерла во младенчестве. Эйнштейн тогда был далеко. Он писал письма, много писал. Но не приехал.
В 1903 году он всё-таки женился. Родился Ганс Альберт. Потом — Эдуард. Мальчик с прекрасной душой и сломанной психикой. Диагноз стал ударом. У Милевы в семье уже были случаи душевной болезни — её сестра Зорка к тому времени жила в закрытом учреждении.
Мила была измотана. Дом, дети, Эйнштейн, который всё чаще бывал не дома, а в лабораториях или в мыслях о космосе. А затем в его жизни вновь появилась Мария Винтелер — его первая юношеская любовь, с которой он когда-то провёл романтическое лето в Аарау. Их переписка возобновилась, и на этот раз в письмах звучала не просто ностальгия, а явное стремление вернуться к тем чувствам. Альберт всерьёз подумывал о возобновлении отношений, несмотря на то, что был женат. Эти письма становились для него убежищем от реальности, где было слишком много боли, обязательств и сложностей.
Но отношения с Марией вскоре сошли на нет, и тогда его внимание переключилось на кузину Эльзу Левенталь. Сначала это было просто общение — семейное, дружеское. Но с годами оно переросло в роман. Эльза была мягкой, понятливой, не задавала лишних вопросов, принимала Альберта таким, какой он есть. Она ухаживала за ним, окружала заботой, и именно в её доме он начал проводить всё больше времени. Их связь стала откровенно любовной, и в 1912 году он уже не скрывал этого. Всё шло к краху.
«Пожалуйста», — шептала Милева, — «давай сохраним семью. Ради детей. Ради нас».
Альберт смотрел сквозь неё.
«Мне нужно три вещи: чтобы было что поесть, чисто вокруг — и чтобы ты не мешала.».
В этот момент она поняла, что всё. Была любовь. Осталась формула.
В 1913 году он ушёл. В 1914 она уехала в Цюрих. Осталась с детьми. В её распоряжении остались три дома: один для жизни, два под сдачу. Но вскоре пришлось их продать. Болезнь Эдуарда требовала дорогостоящего ухода. Его поместили в клинику. Мила навещала. Ганс Альберт рос. Писал ей письма. И благодарил.
Развод оформили только в 1919 году. Эйнштейн уже был с Эльзой. Милева осталась одна. Она не жаловалась. Писала письма сыновьям, вела дневники, иногда делала математические заметки. Заботилась об Эдуарде, навещала его в клинике, поддерживала, как могла. Она продолжала считать расходы, проверять счета, составлять списки. Жила строго, просто, без лишних слов. Умерла в 1948 году в Цюрихе. Без шума. Без скандалов. Без гения рядом.
После её смерти Ганс Альберт обнаружил письма, написанные Эйнштейном в 1901–1903 годах. В них он неизменно называл их научные идеи «нашими» и признавался, что без Милевы теряет уверенность в себе. В одном из писем он писал: «Без тебя у меня нет ни веры в себя, ни радости от работы…»
Но это было до. До всего. До славы. До условий. До тишины, в которой она исчезла навсегда.