Праздник. Для Марины эти дни будто экзамен. Ожидание, тревога... и, конечно, надежда — а вдруг этот раз будет другим? Она вставала в семь утра, втихаря ловила своё отражение в зеркале: «Ну что ты, Маринка, всё снова получится», — пыталась себя подбодрить. Волосы аккуратно уложены — короткая светлая стрижка, любимая белая блузка выглажена с вечера. На кухне – запах сдобы и лёгкий пар от самовара, всё должно быть уютно, как в детстве.
В голове крутилось только одно: главное — не ссориться. Не обижать. Сдержаться, как бы ни хотелось, и дать дочери почувствовать: здесь всегда её ждут.
— Мам, я только на пару часов. Работы много, — на пороге появилась Алена. В глазах — усталость. Но, как и всегда, старается улыбнуться – ведь сегодня праздник.
Марина крепко её обняла — и вот тут первый укол: «Ты совсем забыла дорогу домой, Аленушка. Хорошо, хоть на праздник пришла».
Неловкая пауза. За этим молчанием словно бы скользнула тень по стене. Алена промолчала, лишь взглянула на мать с укором.
“Опять… даже в свой день не могу удержаться”, — мысленно корила себя Марина, уже расставляя тарелки на стол. “Любые слова — как будто острые, царапают воздух.”
— Ну что ж, начнём... — робко выдохнула она, приглашая всех за стол.
***
— Садись, Аленушка! Чай со смородиновым вареньем, как ты любила… — Марина подставляет стул ровно напротив себя, будто в школьные годы, когда они что-то мастерили вместе по вечерам.
Но Алена машинально кивает и опускается на край. Ее ладони легли поверх салфетки, будто разъединяя себя с этим уютным — слишком цепким — вечером.
Всё начинается невинно…
— Как работа? Всё так же без выходных? — Марина сгребла с пирожков крошки, скользнув взглядом по дочери. — Ведь иначе бы ты, наверное, почаще бывала.
В комнате — напряжённая тишина, словно воздух сгустился, и даже ложки стучат громче.
— Мам, я уже много раз объясняла: не получается так просто вырваться, — в голосе Алены звенит усталость. Она почти не поднимает глаз. — У меня работа, у Пети зубы... В садик очередь... Ты всегда — либо упрекаешь, либо вспоминаешь, что я “не такая”...
С этого момента — всё как по сценарию, будто не праздником, а ритуалом претензий дышит эта кухня. Остро, тяжело.
Марина внутренне сжимается. Ладони хватают чашку крепче. Всё, что хотела сказать — оберегать, скучать, надеяться — ускользает, превращаясь в слова, которых совсем не ждут.
— Я только добра тебе желаю... — Марина пытается подправить тон, но выходит неуверенно, в голосе — дрожь.
В этот момент в комнату заходит Лида — старшая сестра Марины, бойкая, уравновешенная:
— Ох, девочки... А я помню, как мы с Маринкой яблоки с огорода воровали! — смеётся Лида, усаживаясь за стол. — А помнишь, как Алена в детстве вечно творог не доедала, а ты, Марин, ворчала? Вот уж семье праздник...
Все улыбнулись, но — на мгновение.
— Помню, Лида, как же... — Марина тут же ловит нить, оборачивается к дочери, голос становится укоряющим. — Да и сейчас: сколько не пыталась — вечно всё не так... Только примчишься, а у матери— ни в гости, ни по душам...
— Мам, — оборвала Алена, — ну давай хоть сегодня без этого. Я же прихожу! По возможности… Но если опять начнём, то я…
Слова повисают в воздухе. Лида бросает взгляд: мол, ну хватит же уже.
—
—
Внутри Марины — растерянность. Почему разговор, на который так надеялась, с каждым словом становится похож на ворох упрёков?
Она не находит оправдания себе, сердится на свою беспомощность — и на страх: а вдруг правда… дочь совсем отдалится?
Сдавленный ком стоит в груди. И снова — хочется что-то сказать, но она ощущает: крик души — это страх, а не зло.
***
Комната будто сжимается от напряжения…
Лёгкий звон ложек стихает. Марина украдкой смотрит на Алену — дочкин профиль строгий, губы сжаты. Глаза влажные? Или кажется? Вот бы спросить — но страшно. Слово слишком острое может ранить навсегда.
— Алена! Я же… — Марина делает попытку объясниться, но голос срывается, будто ломается что-то глубоко внутри.
Лида замолкает, даже салфетки перестают шуршать.
Алена медленно сдвигает стул, словно уже приняла решение:
— Мам, ну почему… Почему даже в праздник мы не можем поговорить просто — без этих вечных обвинений? — она с трудом удерживает слёзы, голос дрожит, но звучит удивительно твёрдо.
— Мне обидно… Ты всё время предъявляешь претензии — мало звоню, мало навещаю... Ты подумала, каково это слышать? Как будто ты была идеальна, как будто в тебе никогда не было... — она опускает глаза, потом резко встаёт.
В этот момент на секунду всё замирает. На пороге кажется — сейчас распадётся что-то важное.
Марина тянет ей руку, но не успевает. Сердце готово выскочить, как в юности перед первым свиданием, только вместо нежности — смесь страха и боли.
— Ты знаешь… — Алена оборачивается уже с порога, — я иногда думаю, может, правда надо уйти. Может, так нам обеим будет проще, чем слушать всё это…
Эти слова будто ножом — глубоко и горячо.
Марина едва дышит: “Неужели дочка уйдёт навсегда? Это я виновата? Что же я делаю не так?”
Она сжимает салфетку, капли чая на блюдце — предательские, как слезы.
Внутри Марины всё обрывается:
— Останься… — пытается шепнуть, но сказанное звучит только внутри. На людях, вслух признать — страшно.
В голове только одно:
Если сейчас не сказать правду — жаль после уже не будет кому…
***
В доме всё замирает.
Марина смотрит на свою дочь — не девочку уже, взрослую женщину, такую же уязвимую и уставшую, как она сама. В этот момент все слова, что копили друг другу годами, вдруг становятся грузом, под которым невозможно дышать.
Марина встаёт. Подходит ближе, чуть сгорбившись, будто вдруг прибавило ей лет. Смотрит в глаза дочери, и на секунду замирает — странно тепло и горько.
— Алена… Прости меня. Прости, пожалуйста… — впервые голос её звучит мягко, дрожит — истинно, как у ребёнка.
— Я ведь… Я боюсь остаться вдруг никому не нужной. Мне страшно, что вырастила тебя, а теперь будто и не нужна больше… Боюсь потерять. Вот и цепляюсь к словам — неправильно, знаю. Я — просто скучаю, вот и всё.
В глазах Алены — неожиданно нежность и растерянность. Иногда простая истина сильнее тысячи обид.
Она медлит, но вдруг обнимает мать — осторожно, как обнимают после долгих лет недосказанности.
— Мам… Прости и меня. Я всё понимаю. Не хочу терять тебя — просто... правда, трудно быть всегда “дочерью”, когда и сама уже мать…
Слёзы катятся по щекам обеих — обнимаются крепко, как в детстве, когда самое главное — просто быть рядом и не бояться показать себя уязвимой.
Вдруг воздух становится легче, исчезает давящая тяжесть. Кажется, и пирог на столе пахнет по-новому — пряно, волшебно, будто семья выросла заново из пепла обид.
— Попробуем ещё раз, мам? Без упрёков.
— Да, — отвечает Марина, — давай учиться заново. И не бояться говорить по-настоящему…
Лёгкость, прощение, новые зачатки доверия.
Если узнали себя или свою семью – ставьте лайк!
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории,
и делитесь своим мнением в комментариях — было ли у вас что-то похожее?