Первая часть его воспоминаний - здесь.
Рассказ третий. КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЁ.
- Когда возникли первые ракетные дивизии, командование допустило ошибку, создав специальный род войск под названием РВСН. Американцы таких ошибок не сделали – у них подобных частей нет, все они относятся к Военно-воздушным силам. Потому что ракета, как и самолёт – это летательный аппарат.
А у нас Главный штаб ВВС в 1956 году заявил: «Никакими ракетами мы заниматься не будем. Это артиллерия. Вон, во время войны, дивизионы «Катюш» ведь числились за Главным Управлением артиллерии. Пусть так и остаётся. И своих инженеров и авиатехников мы никому не отдадим».
И где было взять тогда тысячи грамотных ракетчиков? Военные училища, которые должны были их готовить, только набирали первых курсантов. Вот и пришлось мне срочно учиться самому и практически на голом месте создавать полноценную испытательную войсковую часть.
Под названием «69-я боевая стартовая станция» она должна была обеспечивать экспериментальные запуски новых межконтинентальных баллистических ракет.
Начал я с того, что поехал в Кронштадт.
В то время шло сокращение в Военно –морском флоте. Хрущёв решил, что против американской программы строительства авианосцев наши крейсера, вооружённые артиллерийскими орудиями, бесполезны. И сделал ставку на строительство атомных подводных лодок. Что, в принципе, оказалось верным решением.
Но при этом тысячи морских офицеров попали под демобилизацию.
Приехал я в Ленинград, представился командующему Балтийским флотом. Тот уже получил из Москвы соответствующие указания насчёт моей миссии. Дал катер, меня отвезли в Кронштадт и разместили на крейсере «Выборг». Это бывший финский броненосец береговой обороны «Вяйнемяйнен», полученный Советским союзом после войны по репарации.
Командир корабля был в отпуску, и меня поселили в его каюте. Кабинет, крохотная спальная и ванная.
Утром просыпаюсь – нет ни кителя, ни брюк, ни рубашки. Но тут же появился матрос в робе и принёс мою одежду – всё выстирано, вычищено и поглажено. Я удивился таким порядкам.
А матрос приглашает на общий завтрак в кают-компанию.
Как только я там появился, старпом (он оставался за командира крейсера) скомандовал: «Товарищи офицеры!». Все встали, подождали, пока я сел, потом команда: «Можно садиться!»
После завтрака я объяснил морякам цель своего приезда. Альтернатива для них была простая – уходить в отставку, не дослужив положенные для военной пенсии 25 лет, или продолжать службу, расставшись с морем.
Отобрал 20 человек, прекрасных специалистов самых разных профессий: штурманов, артиллеристов, электриков, дизелистов, гидравликов, связистов. Это был как бы мой командный костяк.
Но что интересно – когда Хрущёва сняли с его поста, в СССР начали снова строить военные корабли. Для них стали разыскивать моряков, перешедших служить в другие рода войск. Однако никто из моих офицеров на флот не вернулся. Они уже освоили новые специальности, а старые знания забыли. Да и оклады на полигоне были очень хорошие, больше, чем на Балтике.
Спустя пару лет меня назначили командиром другой части. И одного человека из той морской группы, капитана второго ранга Ревзина, я рекомендовал вместо себя на свою должность. Он к тому времени уже получил у меня звание полковника, и его утвердили командиром В/Ч № 33797.
Я построил весь личный состав со знаменем, представил нового командира. И по моему приказанию вместо «Встречного марша», который традиционно исполнялся во время этой церемонии, оркестр сыграл «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг». Как бы символизируя, что Ревзин – бывший морской офицер.
Того это очень тронуло, у него даже слёзы на глазах навернулись.
А солдат пришлось набирать здесь же, в Средней Азии. В больших городах: в Ташкенте, Самарканде, в Термезе. Преимущественно русских. И чтобы у всех было образование 10 классов.
Но я всё равно им всем устроил прямо в военкоматах дополнительные экзамены: по математике и по русскому языку. Полномочия у меня от Генерального штаба были большие, и военкоматы безукоризненно исполняли все мои просьбы, привлекали преподавателей местных школ, оплачивали им этот труд.
Часть была большая, как я уже говорил, три с половиной тысячи человек. Целая бригада по штатам военного времени. На секретном полигоне НИИП-5 это был отдельный, ещё более секретный гарнизон.
У нас всё было автономное. Своя собственная электростанция, свой подвижный железнодорожный состав, своя отдельная авторота, свои казармы и свой штаб. Часть дислоцировалась недалеко от королёвского старта и была окружена колючей проволокой. Проход посторонних – даже офицеров из других частей – запрещён.
На 32-й площадке полигона был общий учебный центр. Но я был против него, потому что у себя готовил солдат куда лучше. Создавал учебные группы, учебные роты и переучивал их сам.
Была у меня и серьёзная проблема – спирт!
Я списывал в месяц по 30 тонн ректификата. Он шёл на промывку оптики, навигационных систем, контактов. Ну и офицеры стали баловаться этим делом. В основном, холостяки, которые жили здесь же в гарнизоне в офицерском общежитии. Комнаты были на двоих.
Я их стал воспитывать. Собрал всех неженатых и говорю:
- Как же вам не стыдно! Хлещете спиртягу, словно сапожники, закусываете луковицей. Позорите погоны. Разве так русские офицеры пьют?
- А вы сами покажите, товарищ полковник, как надо пить.
- Во-первых, пить надо по праздникам. А во-вторых, пить надо со вкусом, с удовольствием. Ладно, в ближайший праздник я вам покажу, как это делается.
И, несмотря на то, что на полигоне был сухой закон, послал своего замполита в Москву, дал ему в помощь пару солдат. Они в Столешниковом переулке – там был самый лучший в Москве винный магазин – набрали четыре чемодана прекрасного вина. Причём, разного.
И на Первое мая я собрал всю эту холостёжь :
- Завтра приглашаю вас на учебные занятия по выпивке и закуске. Обещаю жареных поросят, рыбку во всяких видах, и прочие вкусности. Но учтите, если будет хоть один пьяный – больше таких уроков не будет. Потому что я за это мероприятие головой отвечаю!
Ни одного пьяного не было. Один офицер перебрал, но его быстро увели, заперли в какую-то каптёрку.
Второе направление борьбы с теми, кто таскал с боевой позиции в офицерское общежитие спирт, у меня было через солдат, дежуривших на КПП. Я им пообещал за каждого выявленного «спиртоноса» по две недели отпуска.
Потом мне один из лейтенантов жалуется:
- Товарищ полковник, ну у них и глаза! Просто рентген. Я баклажку со спиртом аж к поясу верёвкой привязал и в галифе спустил. Так всё равно, собаки, нашли!
На этих контрольных постах в основном стояли солдаты из южных республик. Какая же армия без них? Но к этим ребятам у меня тоже был свой подход. Когда такая команда призывников прибывала в часть, я давал указание приготовить для них плов, чай и много сахара. Всех кормить без нормы, до отвала.
И эти узбеки, таджики и киргизы как бы сразу оттаивали, понимали, что здесь попали в добрые руки. И в своих охранных подразделениях в карауле стояли отлично.
Я объяснял им тонкости службы:
- На посту у вас будут два противника. Первый противник – это настоящий диверсант. Его вы должны убить.
А второй ваш противник – это проверяющий. Если вы его задержите, обещаю на следующий же день отпускной билет и – на десять дней домой, в родной кишлак…
Рассказ четвёртый. СПЛОШНАЯ СЕКРЕТНОСТЬ.
Эти проверяющие – офицеры из Особого отдела - не отличались фантазией. На чём подлавливали бедных часовых? Идут проверять посты, а в документы вклеивают чужую фотографию. Если солдат это не заметит, записывают как ЧП. Начальнику караула - взыскание. Командиру части - замечание от начальника полигона.
Но, так как я своих нацменов специально предупредил на этот счёт, то порой случались комические ситуации.
- Товарищ командыр, это старший по караул Абдурахимов. Отпуск давай, диверсанты задыржал. Даже два штука. Ой, сильно ругаются! Я им тряпка в рот положил.
Говорю начальнику штаба: «Миша, поехали посмотрим, кого они там поймали".
Приезжаем на КПП. Два офицера из Особого отдела сидят на стульях. Руки-ноги связаны, во рту у каждого кляпы – грязные солдатские полотенца.
Абдурахимов докладывает: «Товарищ командыр, смотри – баба на пропуск. Плохой фотографий, неправылный».
Вынули у особистов кляпы изо рта, они в крик: «Мы на вас будем жаловаться!». Я говорю: «Постойте, а вы, товарищ капитан, как хотели? Вы часовому спасибо должны сказать, что он вас не застрелил на месте, как положено по уставу. Он молодец, он завтра в отпуск поедет».
Утром мне звонит начальник Особого отдела полковник Зайцев Иван Иванович: «Ну, Юрий Львович, насмешил меня твой часовой. Ха-ха-ха. Вот спасибо тебе! Я сегодня собрал всех своих, говорю им – учитесь, мудаки, как надо нести службу. А вы, конспираторы х…евы, не могли даже пропуск с чужой фотографией грамотно изготовить, женскую рожу наклеили. Думаете, солдат-дурак вам попадётся?»
Но, честно сказать, эти особисты делали нужное дело. Я думаю, у них в каждой роте были свои осведомители. Про некоторых мы догадывались, но, конечно, не про всех. Помню, был у нас один солдат с задатками художника. И он нарисовал карандашом рисунок ракеты.
Не на старте рисовал – там бы ему никто этого не позволил. А в казарме, по памяти.
На следующий же день примчался из Особого отдела полигона майор, обыскал его тумбочку, нашёл рисунок, и парню так попало – мама не горюй! Ну и его ротному командиру тоже досталось по первое число.
Ещё был в моей части такой капитан Мельников, начальник пожарной команды. Никаких секретных сведений он не знал. Его дело было - обеспечить готовность пожарных расчётов и исправность автомобилей. Ну и ещё тушить горящие шланги после того, как ракета уходила со старта. Вот и всё, что знал этот офицер.
И вот он поехал в отпуск к матери в Ленинград, а здесь у него осталась жена с дочкой.
Садится наш капитан Мельников в поезд (дело было зимой, вагон полупустой) и знакомится с женщиной, как писал Гоголь, приятной во всех отношениях. Слово за слово, он достал бутылку и начал хвастать. Я, дескать, служу на космодроме, я там незаменимый человек, от меня много зависит, меня знает сам главный конструктор. Называет фамилию Королёва, которая тогда была строго засекречена.
Всё происходило, как в плохом детективе, но, действительно, та женщина оказалась в поезде не случайно.
Она была по национальности гречанка и сотрудница ЦРУ. Периодически каталась по этому маршруту, выискивала именно тех офицеров, которые садились в поезд на станции Тюра-Там, и все их откровения записывала на портативный магнитофон. Но так как она уже примелькалась нашим особистам, то в этот раз в Москве её взяли прямо на вокзале. И капитана Мельникова вместе с ней.
Прослушали магнитофонные записи, а там его брехня.
В КГБ ему сказали: «Ну, что же ты такой болтун? Ты ведь простой пожарник. Хорошо, что эти твои байки она не успела никуда передать, а то бы ты так легко не отделался. Отпуск твой окончен, возвращайся в свою часть и доложи командованию обо всём, что произошло».
Когда он вернулся, я уже всё знал, из Москвы пришла шифровка с описанием этой истории.
Что с ним делать?
Решили так – раз последствий никаких нет, посадим его на 10 суток на гауптвахту, чтобы впредь был умнее. Но у меня была мысль, как бы этот капитан сам себя не наказал с перепугу. Поэтому я своё решение о гауптвахте ему объявил, но постарался успокоить:
- Ты не горюй, гауптвахта не самое страшное, что могло произойти. Ошибки у всех случаются, жизнь на этом не заканчивается. Конвой к тебе я приставлять не буду, ты сам отправляйся к начальнику караула и доложи, что я тебе дал десять суток.
- Да, да, я всё понимаю...
И я спокойно уехал домой. Семьи наши жили в жилом городке в 20 километрах от части. Добирались мы туда на поезде-мотовозе. Только я вошёл в квартиру, жена говорит: «Срочно звони в штаб, у вас там что-то случилось».
Звоню, дежурный сообщает: «Мельников застрелился». Я тут же доложил военному прокурору, и мы с ним вдвоём поехали разбираться.
Что же произошло?
Этот капитан, оказывается, был выпускником того же училища, что и дежурный по части. Он ничего не сказал однокашнику про гауптвахту, пошёл в офицерское общежитие, написал там три письма: матери, жене и мне. Вернулся в штаб и так, как бы шутя, говорит своему другу:
- Ты свой пистолет хоть иногда чистишь? Смотри, он у тебя ржавый.
А личное оружие у всех офицеров хранилось в оружейной комнате, на руки выдавалось только на время несения дежурства или в патруле.
- С чего это он ржавый? - обиделся дежурный. – Смотри, весь смазан.
Мельников берёт пистолет в руки, вроде бы посмотреть, отходит на метр – и бах! - себе в висок.
Я потом читаю его письмо: «Товарищ командир, я понимаю, что вы отнеслись ко мне по-отечески. И простите меня за то, что приношу вам такую неприятность. Но я решил наказать себя значительно сильнее, чем наказали меня вы».
В письме к матери он тоже винился перед ней. А в письме жене советовал, за кого ей выходить замуж. Вот такое, оказывается, у этого 27-летнего парня было чувство долга…
Рассказ пятый. СЕРГЕЙ ПАВЛОВИЧ.
- Расскажу, в чём заключалась работа моей испытательной части.
Привозят на полигон с завода очередное экспериментальное изделие. Их строили в Подлипках на заводе № 88 и на его филиале № 3, на заводе "Прогресс" в Куйбышеве. После того, как ракеты принимали военпреды, их там снова разбирали и укладывали в специальные вагоны, замаскированные под почтовые. Доставляли на полигон.
С этого момента за изделия уже отвечал я.
Разобранные части ракеты аккуратно выгружали и перевозили в МИК (монтажно-испытательный корпус). Там мои офицеры их собирали и проводили первые испытания – горизонтальные, когда ракета лежит на стапеле.
Потом перекладывали её на установщик – это очень сложная железнодорожная платформа с мощными гидравлическими домкратами. Отвозили на нём ракету на старт, поднимали и закрепляли в пусковой системе в подвешенном положении. И проводили ещё одни испытания, вертикальные.
Или же опускали ракету в подземную шахту и проводили эти испытания в ней.
После этого начинались собственно лётные испытания: заправка керосином, кислородом, ещё одна проверка, в «мозги» изделия вводилось полётное задание. Причём ракеты каждый раз приходили с какими-то изменениями в конструкции, а стартовые комплексы модернизировались.
И моим офицерам приходилось всё время переучиваться, каждые полгода изучать новую матчасть и новую методику подготовки её к пуску. Учёба и бесконечные зачёты занимали не меньше времени, чем сами боевые дежурства и стрельбы.
Целая эпопея была с заправкой кислородом. Он быстро испарялся, и ракету приходилось всё время дозапрвлять. Академик Пётр Капица придумал технологию с кислородом, переохлаждённым до сверхнизких температур минус 210 градусов. Сразу уменьшилось время - вместо двух часов мы готовили изделие к старту за 20 минут.
Но ведь техника для этого пришла совершенно другая, какую раньше никто в СССР не знал! Мы были её испытателями, своими руками всё щупали и давали конструкторам рекомендации - что нужно изменить. Писали первые инструкции, по которым потом в строевых частях тысячи других офицеров будут обслуживать эти ракеты.
Но вот, наконец, мы всё подготовили - и осуществили сам пуск. Если это была научная программа, ракета выходила на орбиту и дальнейшее меня не касалось.
Но главным образом мы стреляли боевыми ракетами – они летели над Сибирью и падали на территории Камчатки. Там тоже был полигон, как бы, продолжение нашего. Полигон Кура, назывался. Огромная территория, 150 километров в длину и 100 в ширину, потому что наши первые ракеты были очень неточные. Недолёт-перелёт головной части случался в элипсе по шестьдесят километров, а иной раз достигал и до двухсот, когда боеголовка улетала в тундру за пределы закрытой зоны.
Да и сами стрельбы не всегда были удачными. В 1963 году из двадцати пяти ракет до цели не долетело восемь, их имитационные заряды рухнули в алтайской и якутской тайге. Наш ядерно-ракетный щит пока что только ковался...
Полигон «КУРА» отстоял от Байконура примерно на 8000 километров.
Со временем нам понадобились испытания в более отдалённой точке прицеливания. Для неё выбрали безлюдный район Тихого океана в районе Гавайских островов.
За несколько дней до пуска Советский Союз объявлял по всем дипломатическим каналам, что такого-то числа в такое-то время этот район будет небезопасен для плавания.
Туда направлялись корабли специальной тихоокеанской эскадры с измерительными комплексами на борту и отслеживали последние минуты и секунды полёта головных частей.
Американцы тоже не дремали и старались снять максимум телеметрической информации, поступавшей с этих макетов боеголовок. Порой их корабли занимали позицию прямо в точке прицеливания и однажды головная часть упала в воду и взорвалась буквально в десятке метров от корабля слежения «Генерал Ванденберг»
Вот выдержка из книги «Район, закрытый для плавания»:
«…Командир вертолёта рассказывал: «Я лечу прямо на точку прицеливания и вижу, что у меня по носу американский корабль. Ничего не пойму, не должно быть так - обычно он далеко стоит! Американцы высыпали на палубу, машут руками, снимают фотоаппаратами, плакаты выложили на палубе: «Как дела, Москва?» Ну, будто дети.
И вдруг как бабахнет! Американцы кинулись с палубы корабля во внутренние помещения, сбивая друг друга с ног.
Потом пришла разведсводка флота, выдержка из американской газеты, где было написано, что осколки попали к ним на палубу, на корабле образовалась паника, ситуация была критической...»
Продолжение рассказа Юрия Львова:
- По результатам каждого полёта проводился анализ - и изделию давалась соответствующая оценка. И работе боевых расчётов тоже давалась оценка. А в них было не десяток и даже не сотня солдат и офицеров. Например, пуск ракеты со стартового комплекса «Тюльпан» - это «гагаринский старт» - обслуживали до полутора тысяч человек.
И на каждом этапе всё должно быть выполнено безукоризненно, по нормативам времени, с высоким качеством и сознанием ответственности за конечный результат.
Сергей Павлович Королёв прекрасно всё это понимал и ценил мою работу по обучению боевых расчётов и по поддержанию в бригаде дисциплины.
То, что я к нему относился с большим почтением – это понятно. Но вот вам пара примеров того, что и он ко мне относился с уважением.
Приезжаю я как-то по делам с Байконура в Москву, остановился у моей тётки, она жила в районе Покровских ворот.
Вечером раздаётся телефонный звонок. Голос Королёва: «Юрий Львович, я на вас обижен - вы почему мне не сообщили, что будете в Москве? Слушайте внимательно. Завтра утром к дому, где вы живёте, подойдёт машина. Садитесь в неё и приезжайте ко мне в КБ. В гости, так сказать. Будем с вами разговаривать в неформальной обстановке».
Я так удивился. На полигоне я был одним из рядовых старших офицеров. Надо мной было полно всяких командиров: начальник полигона, его зам, начальник политотдела, начальник штаба и ещё целая куча всяких лиц просто старше меня по должности. Думаю, чем я заслужил такое внимание главного конструктора?
Утром смотрю – у подъезда стоит «Чайка». Это была машина Королёва, но он почему-то сам не любил на ней ездить. Всегда посылал её встречать своих гостей.
Приехали на завод в Подлипки, меня без всякого пропуска провели к нему в кабинет. За кабинетом была небольшая комната отдыха. Он открыл бутылочку коньячку, секретарша Нина сделала кофе. И Сергей Павлович достаёт из шкафа семейный альбом. Показывает свои детские фотографии, маму, папу, потом себя в студенческом возрасте.
Началась непринуждённая беседа.
(Вот фото из того альбома. Их можно перелистать пальцем вправо-влево. Автор)
А я сижу и думаю – ведь далеко не всякий станет хранить такой интимный альбом на работе. Это многое говорит о человеке, о его характере, о его личности, о тонкой душевной натуре.
Потом я понял, что такое доверие ко мне объяснялось просто – Сергей Павлович стал воспринимать меня как соратника. Более того, он мне поверил, как человеку.
Сидим мы так, попиваем коньячок, и я ему задал вопрос:
- Сергей Павлович, а с какой целью вы меня сюда пригласили? Ну не альбом же этот разглядывать. Может, какие-то особенные задачи вы хотите поставить перед моей частью? Может, какие-то планы у вас есть в отношении меня?
- Планы есть. Ты долго в Москве пробудешь?
- Ещё три дня.
- Давай мы с тобой договоримся: всякий раз, когда ты будешь в Москве, ты мне звонишь. Я тебе выделяю машину, и она в полном твоем распоряжении.
- Не понял, за что мне такая честь.
- За твою работу. Мне очень нравятся твои боевые расчёты. Нравится, как мы проводим испытания. Нравится, что у нас почти нет аварий из-за человеческого фактора. Понимаешь?
- Понимаю, Сергей Павлович, спасибо.
- Ну вот и хорошо. А пока держи пакет, это мой тебе личный подарок: здесь билеты в театры. Два – в Большой, два в Станиславского, и два – в театр оперетты…
А когда я собрался уезжать из Москвы обратно на Байконур, он снова позвонил:
- Ты билеты на поезд купил? Сдай назад в кассу. Полетишь на моём самолете, он как раз сегодня вечером отправляется на полигон из «Внуково-3». Знаешь, где такой аэропорт?
- Найду.
- Не надо «найду».Ты ведь сегодня делаешь доклад в Академии Дзержинского? К 17.00 я пришлю туда свою машину. Постарайся не опаздывать, хотя я предупредил летчиков, чтобы без тебя не улетали.
Вот после этого моё сердце открылось этому человеку со всей искренностью. И я старался отвечать ему таким же добром.
Спустя несколько лет Сергей Павлович задумал свою ракету Н-1, которая по его планам должна была лететь на Марс. Гигантскую ракету – длина её была 105, а диаметр – 17 метров.
Для неё на 112-й площадке был построен сборочный комплекс, рассчитанный на три тысячи рабочих, потому что перевезти такую махину с завода через полстраны, даже в разобранном виде невозможно. Головную часть для неё готовили на другой площадке и тоже привозили и устанавливали на 112-й.
А для доставки этой ракеты на пусковой стол - он был тоже совершенно уникальной конструкции, назывался «трёхлепестковый старт» - пришлось спроектировать гигантское транспортное устройство. По двум железнодорожным путям четыре мощных тепловоза тащили эту тяжеленную дуру от сборочного завода до пускового стола целый километр.
А стартовая система, она называлась «башня обслуживания», была высотой 120 метров. В ветреный день так раскачивалась, что страшно работать на вершине. Колебания там были метра по полтора в обе стороны.
У меня с этой ракетой связаны личные переживания. В то время начальник Академии ракетных войск имени Дзержинского Фёдор Петрович Тонких предложил мне занять должность своего заместителя по тылу. Я дал согласие на переезд в Москву.
Через день ко мне на 31 площадку приезжает Королёв. Берёт меня под руку, выводит из штаба, сажает на скамеечку, и говорит:
- Ты, что же, бросаешь меня?
- Сергей Павлович, вы должны понять. Я здесь служу уже много лет. Ничего не приобрёл – как приехал полковником, так и остался в таком же звании. Здесь выросли мои дети. Здоровье на полигоне люди теряют очень быстро, мне надо подумать о будущем.
- Вот именно, что служишь ты здесь много лет. И все эти годы мы здесь идём с тобой рука обо руку. А теперь ты меня бросаешь? Предаёшь?
Я молчу, не знаю, что возразить.
- Вот что я тебе скажу, Юра. Наша с тобой задача – пощекотать Марсу яйца! Но это будет потом – а сейчас мы с тобой будем запускать ракету на луну. И ни в какую академию ты не поедешь, а принимай-ка, брат, командование 110-й площадкой.
- Сергей Павлович, для меня это будет уже третья ваша ракета.
- Ну и хорошо.
- А перевод? Он ведь уже согласован, я человек военный, подчиняюсь приказам.
- Об этом не думай, всё беру на себя. Я у тебя, считай, в долгу. Звание генерала присвоить тебе не могу, не в моей это власти. Сам знаешь, какие у меня с Министерством обороны трения. Но если нужно детей устроить в институт – это без проблем, только скажи. Квартиру надо в Москве? – тоже сделаем. Хочешь дачу в Болшево? – мы как раз сейчас строим там свой посёлок - пожалуйста…
Саму ракету в это время уже начали строить в Куйбышеве, но двигателей к ней ещё не было. Ими занималось КБ академика Глушко в Химках. И оно сильно отставало, затягивало работу. Месяц шёл за месяцем, а двигателей не было.
Возможно, Глушко это делал специально. Он всегда был против королёвских кислородных двигателей, и настаивал на амил-гептиловом топливе. Интриговал, посылал письма в Правительство, лично Хрущёву. Но авторитет Королёва был выше - и его проект не стали менять.
Наконец, Сергей Павлович не выдержал, отобрал у Глушко госзадание и передал его Кузнецову на завод в Куйбышеве. А пока там построят двигатели, предложил поставить на первые экземпляры Н-1 не по восемь мощных двигателей, а по тридцать шесть более слабых!
Расчётчики сразу предупредили, что такое количество синхронизировать невозможно и управляться ракета не будет. Тогда Королёв сказал: «Ну и ладно. Не стоять же нам на месте. Пока нет двигателей, наша задача будет простая - просто попробовать поднять Н-1 в воздух. Чтобы она только оторвалась от стартового стола. А там посмотрим, как она полетит».
И тут он неожиданно для всех в январе 1966 года умер.
Лунный проект передали его первому заместителю Василию Павловичу Мишину. Но без той энергии, которая была у Королёва, без страстной веры в этот замысел дела пошли медленно.
Первые старты состоялись только через три года. Подтвердились предположения расчётчиков: гигантская конструкция неуправляема. Её 36 двигателей работали вразнобой и раскачивали Н-1 в воздухе совершенно бесконтрольно.
За четыре года пустили четыре ракеты.
Первая, едва приподнялась над землёй на сотню метров и рухнула прямо на пусковой стол. Сожгла всё там так, что восстанавливали стартовый комплекс целых три года.
Вторая тоже упала, едва оторвавшись от земли, причём грохнулась совсем рядом с моей бывшей 31-й площадкой.
Третья поднялась на двенадцать километров, потом стала рыскать из стороны в сторону – и система самоподрыва её уничтожила.
А последняя взорвалась сама через полторы минуты полёта.
Это не были неудачные пуски, как сейчас пишут – с таким количеством двигателей аварии были неизбежны. Точнее, запланированы. Королёв правильно говорил: сначала надо научить ракету стартовать, а потом поставить родные двигатели и уже с ними учить её летать хорошо.
Но эту лунную программу вскоре закрыли. Не хватало денег.
Всё это было уже без моего участия. После смерти Королёва я так и не принял командование 110 площадкой. Попытался восстановить свой перевод в Москву, в Академию Дзержинского, но генерал Тонких обиделся, что я в тот первый раз отказался. Его можно понять.
А вскоре мне предложили должность заместителя начальника штаба всего полигона.
Это не строевая должность, а, скорее, административная - и я согласился.
Мне было уже 55 лет, за спиной почти четверть века бесконечных учений, тревог, аварий, катастроф, гибели людей.
Сколько можно? Как говорил самый первый начальник полигона Алексей Иванович Нестеренко, который служил здесь ещё до Герчика: «Лучше прожить два лишних года, чем получить два лишних ордена».
Тем более на меня очень сильно подействовала смерть Королёва. И, даже в большей степени не сама эта смерть – неожиданная и нелепая – а та тяжёлая обстановка, которая начала складываться вокруг его имени.
Сразу нашлись люди, которые кормились из его рук и делали благодаря ему свою карьеру – но едва Сергея Павловича похоронили, как эти же люди стали выступать против него. «Подумаешь, Королёв! Да что он такого сделал, ваш Королёв?».
И это ведь был не единичный случай.
Допустим, сын Хрущева, Сергей Никитич, работал у Челомея в Филях. Возглавлял там конструкторский отдел, часто приезжал на полигон, скромный человек, очень грамотный инженер.
Но когда его отца сняли с поста Первого секретаря ЦК КПСС, главный конструктор Челомей тут же выставил Сергея из своего КБ. Вот такие нравы были в этой среде.
Я всё это видел и мне от этого было очень грустно...
В 1960-е годы Сергей Хрущев занимался разработкой систем посадки для ракет-носителей и космических аппаратов, а также работал над проектами крылатых и баллистических ракет.
Позже занял пост заместителя директора НПО «Электромаш» и преподавал в МВТУ.
Но, как говорится, если человек талантлив, он талантлив во всём.
В начале 90-х интересы Хрущева-младшего переключились на политологию и международные отношения. Он получил приглашение из США — читать курс лекций по истории холодной войны в Университете Брауна. В 1993 году получил разрешение на постоянное проживание, шесть лет спустя – ему дали американское гражданство, однако от российского паспорта он отказываться не стал.
В Америке Сергей Никитич читал лекции, выступал в СМИ, делился мыслями о российской политике, экономике и реформах, инициированных его отцом. Темы лекций охватывали послевоенную историю СССР, личные воспоминания о политике старшего Хрущева.
Умер этот незаурядный человек 18 июня 2020 года, на 85-м году жизни, в собственном доме, в котором он прожил почти три десятилетия, в округе Провиденс, штат Род-Айленд. Согласно полицейскому отчету, причиной смерти стало огнестрельное ранение в голову.
Семья до сих пор скрывает причину самоубийства и настаивает на естественном уходе из жизни. Американские журналисты договорились не обсуждать эту деликатную тему.
Новости вокруг кончины русского учёного замкнулись в сухую формулу: «Умер, причины не разглашаются».
Кремированный прах захоронили на Новодевичьем кладбище, в семейной секции. Рядом — могилы отца, матери, и старшего брата.
Вот ссылка, перейдя по которой, вы можете посмотреть на РУТУБе очень интересный рассказ покойного Сергея Хрущева об истории советского ракетостроения и о непростых отношениях между нашими главными ракетными конструкторами.
https://yandex.ru/video/preview/10323787939483171167
И на этом я заканчиваю вторую часть воспоминаний Юрия Львова о Байконуре. В заключительной третьей части он расскажет, как готовился нанести атомный удар по Вашингтону и почему генерал Де-Голль вывел штаб НАТО из Парижа. И еще много чего интересного.
Не забудьте поставить лайк, если эта публикация вам понравилась.