Когда Мария собиралась выходить замуж, она уже знала, что вместе с Колей она получает не только его теплые руки и привычку ставить чайник по утрам, пока она не проснулась, но и… маму. Большую, вездесущую, ароматно пахнущую выпечкой и облепиховым маслом Тамару Ивановну.
— Ты ж у меня с детства чувствительный, — говорила Тамара Ивановна, — не то что те… крокодилы. А эта твоя… Маша. Она хорошая? Заботится о тебе? Или ты все сам, как обычно?
Мария улыбалась. Вначале. Потом перестала. Потом начала злиться. А потом Мария стала ловить себя на том, что не хочет приходить к ним в гости. Потому что Тамара Ивановна все замечала:
— Ой, а ты разве не гладишь ему рубашки? Времени не хватает. А он же у меня с детства не любил мятые воротнички… Давайте я сделаю...
— Это он суп варил? Ну ничего...
— Я всегда Коле с утра варила кашу. Свежую. Специально вставала пораньше. У моего мальчика очень чувствительный желудок. Ему нужен хороший завтрак. Как вы питаетесь?
Коля хмурился, говорил:
— Мама, хватит уже, ты ее пугаешь.
— Я? Пугаю? Да я же ничего такого не говорю…
Мария вежливо кивала, говорила:
— Все хорошо, правда.
А вечером в ванной размышляла: «Теперь всегда так будет?»
Мария не видела проблемы в том, чтобы сварить мужу кашу утром. Когда любишь, хочешь заботиться. Но когда тебе эту заботу вменяют, как обязанность, руки сами опускаются.
Наедине Коля был идеален. Он действительно ставил чайник утром до того, как она проснется. Делал ей кофе, себе цикорий. Иногда Мария вставала раньше и готовила завтрак. Но все было обоюдно. Заботу к друг другу проявляли одинаково. Не было такого, чтобы Мария одна занималась всеми делами по дому. Не было ссор из-за бытовых вещей. И Коля и Мария понимали, что оба устают на работе одинаково, оба хотят отдыхать. А послушай Тамару Ивановну, так получалось, что Мария должна одна все на себе тянуть… Ну... Так казалось...
Также Коля был внимателен. Запоминал, какой шоколад она любит. Какие цветы ей нравится. Какой чай пьет. И Мария запоминала, что Коля больше всего любит. Если не считать советов Тамары Ивановны, то Мария могла сказать, что в ее отношениях все идеально.
Свадьба приближалась. А Мария все больше вспоминала, как однажды услышала, как Тамара Ивановна шепнула подруге:
— Главное, чтоб приняла. Сына от меня не оттолкнула. Мы ж с ним… с душой.
Мария тогда расстроилась.
"С душой."
Принять. Не оттолкнуть. Как будто она пришла забирать. Отрывать от груди. Мальчика. А не выходить замуж за взрослого мужчину.
Она не винила Тамару Ивановну. Та жила с Колей вдвоем много лет после смерти мужа. Сама вырастила, все на себе, все ради него. И, наверное, правда с душой. Такой душой, что теперь ей было страшно отпустить его.
Но страх одной женщины не должен становиться задачей другой. Особенно, если эта другая не соперница, а жена.
Но самое интересное началось, когда Коля с Марией временно переехали к Тамаре Ивановне. В их квартире делали ремонт. Закончить должны были прямо перед свадьбой.
Тамара Ивановна стояла у раковины. Домывала посуду. Коля присел на стул, потирая плечо. После вчерашней тренировки в спортзале, оно у него болело.
Тамара Ивановна, закончив с посудой, продолжала сетовать.
—Да что такое… Как так-то… Себя надо беречь, — строго, но с теплотой сказала Тамара Ивановна. — Вот я тебе сейчас мазь нанесу. Не спорь даже. Кто, если не я о тебе позаботится.
— Мам, все нормально, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но лицо выдало легкую усталость.
Она аккуратно сняла с полки баночку, намазала ему больное место и мягко помассировала. Коля чуть поморщился, но не стал спорить с матерью.
Мария стояла в дверях и смотрела на эту сцену издали, как на фильм, который не может понять до конца. Почему-то почувствовала свою вину за то, что первая не предложила нанести мазь на больное плечо. Да что там… Марии даже в голову такое не пришло. Потому что она привыкла заботиться о себе сама. Не видела сложности в том, чтобы самой себе нанести мазь или обработать порезы и многое прочее.
«Вот он, — со злостью подумала она, — сыночка-корзиночка. Такой ласковый, нежный, чуть уязвимый. Мама лечит, гладит, оберегает. И он принимает это, как должное.»
Мария глубоко вдохнула и отступила в коридор.
На следующий день вечером Коля вернулся с работы чуть раньше. Мария работала у дома, ее задержали и она сказала Коле ее не ждать. Мария думала, что пробудет на работе до позднего вечера, однако пришла минут на десять позже своего жениха. Коля устало опустился в кресло после долгого рабочего дня, положил ноги на подставку. Тамара Ивановна несла на подносе чашку с облепиховым чаем и тарелку с пирогами еще горячими, только из духовки.
— Ты только не вздумай вставать, Коленька, — ласково говорила она. — Я здесь все сделаю сама.
Коля улыбнулся, но голос был твердым:
— Мам, спасибо, но я могу и сам. Мне просто хочется отдохнуть. Не делать из меня ребенка.
— Я знаю, — ответила Тамара Ивановна, чуть наклонив голову. — Просто мама всегда волнуется.
Мария опять стояла в дверях, наблюдая. В ней боролись две мысли: с одной стороны это было трогательно, как мама заботится. В семье Марии это было не принято. Мама никогда за ней так не бегала. С самого детства Мария была приучена к самостоятельности. Плакать, жаловаться было нельзя. О том, чтобы мама на подносе принесла ей еду и речи быть не могло. Даже во время простуды мама редко удосуживалась подать ей стакан воды. Говорила, что не хочет разбаловать. На деле же маме было все равно. Куда больше ее волновала личная жизнь, чем заботы о ребенке. Как она часто говорила: «Ее молодость не вечна». В конце концов мама повторно вышла замуж и переехала на юг страны, а Мария осталась… Ей всегда приходилось все решать самой… Тут же была ситуация наоборот.
Коля не просил, чтобы за него решали. Но мама решала. Помогала. Поддерживала. Заботилась. Он не убегал от взрослой ответственности. Он просто принимал материнскую любовь, но по-своему.
Мария подумала: «Вот он мужчина. Не идеальный, не без недостатков. Но настоящий»
Тамара Ивановна посмотрела на Марию.
— Чего стоишь в проеме? Почему задержалась на работе. Ну-ка садись рядом с Колей. Сейчас и тебе пирогов принесу.
Марии стало неловко, она покачала головой:
— Я не голодна, спасибо, — сказала Мария.
Тамара Ивановна с сомнением посмотрела на нее, но промолчала.
Мария прошла в комнату, села на подлокотник кресла, чуть коснулась плеча Коли. Он поднял на нее глаза. Спокойные, усталые, родные.
— Все хорошо? — тихо спросил он.
Она кивнула.
— Просто день был длинный.
Он не стал лезть с расспросами. Не полез в душу. Просто взял ее ладонь в свою и слегка сжал.
Мария смотрела, как его пальцы ложатся поверх ее, и думала: вот бы и дальше было так просто, без слов, без перевешивающих голосов за спиной.
Тамара Ивановна принесла еще одну чашку с облепиховым чаем. Поставила рядом.
— На всякий случай, — сказала. — У тебя губы сухие. Простудиться легко. Июнь в этом году холодный. Мария ничего не ответила. Сидела, смотрела в кружку. Неловкость никуда не ушла. И не из-за чая, не из-за заботы. А из-за того, что сейчас ей забота досталась по остаточному принципу. По касательной. И в голову опять полезло это слово, противное, колючее, почти обидное «сыночка-корзиночка».
Хотя Коля не был им. Нет. Он был взрослым. Просто рос в другом климате, где тепло не надо было заслуживать. А ей… ей приходилось.
На следующий день, когда они вернулись домой, Коля пошел в душ. За окном стучал дождь.
Когда он вышел, в футболке и с мокрыми волосами. Мария стояла у окна комнате. Он подошел сзади, обнял, ткнулся носом в плечо. Тамара Ивановна заканчивала готовить ужин. Мария хотела ей помочь, но будущая свекровь ее прогнала. Сказала, что справляется со всем сама. Ей хочется позаботиться.
— Ты точно в порядке? — спросил. — Ты как будто где-то в другом месте все время.
Она помолчала. Потом сказала:
— Мне с ней трудно.
— С мамой?
— Нет. С самой собой… когда она рядом.
Он сел напротив. Смотрел внимательно. Не перебивал.
— Я не привыкла к такому. Чтобы так ухаживали. Чтобы пироги, чай, «а ты поел?», «а тебе больно?». Я даже когда болела, то сама себе воду носила. А тут… ты сидишь, она вокруг тебя. И все будто правильно. А я лишняя.
— Ты не лишняя, — тихо сказал он.
— Иногда я так чувствую.
Коля вздохнул.
— Она просто боится, что перестанет быть нужной. А я… я, наверное, не умею это вовремя останавливать. Мне с ней привычно. Но я не хочу, чтобы ты из-за этого отдалялась.
— А если это не пройдет?
Он помолчал.
— Значит, будем учиться вместе. Ты — принимать, я — выстраивать границы.
Она смотрела на него, долго.
— Я не ревную. Просто внутри все скребется. Я рядом с тобой, но как будто на ступеньку ниже. Как гость. Как будто ты это вы двое. А я сбоку.
Он взял ее за руку.
— Тогда я спущусь на эту ступеньку.
— Не надо, — сказала она. — Я просто не правильно все воспринимаю...
В воскресенье Мария простудилась. Ничего серьезного. Просто насморк, горло саднило, немного температуры. Коля уехал на пару часов на работу. Сказал, что скоро вернется. Мария осталась одна.
Она лежала на диване, закутавшись в одеяло, когда в комнату вошла Тамара Ивановна с подносом.
— Коленька сказал, ты приболела. Я вот тут... приготовила. Просто поставлю, и уйду.
Мария кивнула.
Тамара Ивановна поставила на стол тарелку с бульоном, рядом тарелку с куриной грудкой, вареную с морковью, две картофелины и яблоко. Все по-матерински. Просто, заботливо, не спрашивая.
— Лекарства пьешь? — спросила она не глядя.
— Пью, — сказала Мария.
— И правильно. Только много не глотай этой химии. Лучше бульон горячий, с имбирем.
Мария села, не дотрагиваясь до еды. Тамара Ивановна уже собиралась уходить, но замерла, посмотрела на нее.
— Я не всегда понимаю, как с тобой быть, — вдруг сказала она. — Я… просто не хочу тебя обидеть. И не знаю, где перегибаю. У меня ведь... все через заботу. А ты совсем другая. Тихая. Молчишь все время. Не поймешь, где ты, а где твоя вежливость.
Мария не ответила сразу. Только через несколько секунд, когда Тамара Ивановна уже направилась к двери, она сказала:
— У меня мама… ну, почти не была мамой. Такой, как вы… Мне чуднО. Не обижайтесь. Просто я не привыкла к такому.
Тамара обернулась. Постояла. Потом шагнула ближе и, будто бы нечаянно, поправила Марии одеяло.
— Вот и учись, девочка. А я попробую слишком не лезть. Просто быть рядом.
Она ушла. А Мария сидела, смотрела на тарелки и думала, что может Тамара Ивановна не враг. Просто мама. Мама, которая любит сына. Которая не указания дает, а делится. Мария же все в штыки…
Прошла еще неделя. До свадьбы оставалось всего ничего. Мария вернулась домой раньше обычного. На кухне было светло. Тамара Ивановна сидела за столом, в тишине. Телевизор не работал, радио тоже. Просто сидела и ела, медленно, не торопясь.
Мария поставила сумку в прихожей. Зашла на кухню.
— Здравствуйте, — тихо сказала.
—Привет. Ты сегодня пораньше. Это хорошо. Мой руки и за стол.
Тамара встала, подошла к плите. Открыла кастрюлю, налила щи в тарелку. Мария не просила. Не собиралась есть.
— Садись. Горячее. И сало есть. Хлеб порезала утром.
Мария села.
Съела пару ложек. Потом еще. Потом доела все. И тихо сказала:
— У вас щи, как у бабушки были. Только чище. Без густоты этой... когда как каша.
Тамара кивнула.
— Я в детдоме выросла. Там щи были никакие. А потом все сама училась, чтоб не хуже, чем у соседей. А теперь вот... научилась.
Мария опустила взгляд.
— Мне почему-то стыдно.
— Чего стыдно?
— Что я не знаю, как с вами быть. Все время чувствую, что надо быть благодарной. Или хорошей. Или взрослой. Или нежной. А я просто устала.
Тамара Ивановна молчала.
Потом встала, подошла сзади и молча поправила ворот ее кофты.
—Просто будь. Как умеешь.
Мария сжала ложку. В горле появился ком.
— Спасибо вам.
***
День был пасмурный. Коля уехал с друзьями на дачу, помогал отвезти мебель. Мария осталась дома, и, как это часто бывало, собиралась заняться чем-то полезным, но села с телефоном. Она рассматривала варианты букетов на свадьбу и потеряла счет времени.
— Маш, — позвала из кухни Тамара Ивановна, — пойдешь со мной в кладовку? Я там банки перебираю. Надо понять, что выбрасывать, что оставлять. Я сама не залезу на полки. Колени болят.
Мария отложила телефон, накинула толстовку и пошла следом. Кладовка у Тамары была как музей: банки, коробки, стеклянные бутыли, мешочки с сушеной мятой, пакеты с крышками для банок и многое прочее. Пахло яблоками и железом.
— Вот, — сказала Тамара, — компот 2019-го. Уже точно ни к чему. А вот это «абрикосы», прошлое лето. Еще хорошие.
Мария залезла повыше, подала одну банку, потом вторую. Руки быстро стали липкими от пыли и подсохшего сока на крышках.
— Вы это все одна закатывали?
— А кто ж мне поможет. Коля не умеет. Муж давно умер. Ты ж знаешь. Все сама, да. Привыкла.
Мария ничего не ответила. Просто подала еще банку. Тамара вытерла ее тряпкой, потом сказала:
— У меня их всегда слишком много. Для кого непонятно. Привычка. Готовить впрок. А теперь вот, вроде как вы у меня вдвоем… и все равно много. Что же делать… Вы, наверное, как всегда покупать будете…
Мария вдруг почувствовала что-то странное: раньше в таких словах Тамары слышался упрек, а сейчас просто констатация. Никакой враждебности. Мария вспомнила, как бабушка часто говорила, что умная свекровь приобретает дочь. А умная невестка… Ведь высказывание работает в обе стороны…
— Можно мы часть заберем потом, в новую квартиру? — спросила Мария, не глядя.
— Конечно. Я даже подписывать начну, чтоб знали, где что. — Тут же обрадовалась и засуетилась Тамара Ивановна.
Мария улыбнулась.
Они перебрали все к обеду. В углу стояли четыре коробки: одна — на выброс, одна — на «еще под вопросом», две — с «точно нужным».
Мария отнесла ведро из кладовки на балкон, Тамара помыла руки, а потом налила обеим по чаю.
Пили молча. Без разговоров. Но за этим молчанием вдруг стало ясно: они не мешают друг другу. Уже нет. И в этом была своя, очень тихая радость.