Катя сжала пальцы так сильно, что ногти больно впились в ладони. Чашка с чаем манила, как единственный островок спокойствия в этом дурдоме, но пальцы не слушались. Кружка была обвязана какой‑то цветной ниткой — самодельный «антиожог», который когда‑то сделал Илья. Сейчас она казалась горячее паяльника, и от этого почему‑то хотелось плакать.
Илья топтался в коридоре, как мальчишка у кабинета директора. Он знал, что разговор когда‑нибудь дойдёт до этой точки кипения, но вот так в лоб?.. Он явно не ожидал.
— Кать, ну… — голос у него был осторожный, как у человека, который держит в руках гранату без чеки. — Это ж мама всего на пару дней. Ну, ты же знаешь, ей тяжело с этими автобусами…
— Мама. И брат. И племянник. И собака! — Катя вскинула глаза, и в них плясало раздражение, как пламя в камине. — А может, давай сразу дядю Володю позовём? Он же обожал зависать на нашей кухне с разговорами о жизни! Ещё бабушку его покойную можно пригласить. Атмосферу создать.
— Ну, перестань… — Илья сделал полшага к ней, но резко замер. Он понимал: один неверный шаг — и он в минном поле без карты.
Катя резко поднялась. Чашка со стуком ударилась о стол и покатилась к самому краю. Этот звук пробрал Илью до костей. Он вдруг ощутил себя героем дешёвого боевика, у которого кончаются патроны в самый неподходящий момент.
— Я устала. — Катин голос дрожал, но не от слабости, а от ярости, которую она едва сдерживала. — Твоя мама приезжает как царь в ссылку — внезапно и с антуражем. Это не отпуск, Илья! Я не могу каждый раз бросать всё и превращаться в свадебного генерала с бесконечным «милая улыбкой»! Я здесь живу! Живу!
Илья молчал. Он уже знал этот тон. Тут или сидеть тихо, или вызывать спецназ.
— Ну ладно тебе… — пробормотал он, глядя куда‑то в пол. Он чувствовал себя школьником, которого застукали за списыванием.
— Ладно? — Катя фыркнула. — Это ты так называешь постоянное вторжение в наш дом? А меня ты спросил, ладно мне это или нет? Нет. Ты просто взял и сказал: «Да, конечно, приезжайте». А я кто в этой истории? Статист? Мебель?
Тишина между ними повисла тяжёлая, как зимнее одеяло. Илья глотал слюну и слова, которые застряли в горле, как кость от рыбы.
— Понимаешь… — Катя вдруг сменила гнев на холодную сдержанность, от чего Илье стало ещё страшнее. — Это наш дом. Наша жизнь. Я хочу в ней хоть какой‑то голос иметь. А твои родственники… они приходят сюда как к себе домой. А ты молчишь.
Илья заёрзал. Он знал, что она права. Мама вела себя так, будто квартира принадлежит ей по праву рождения.
— Она же не со зла… — тихо пробормотал он.
— Конечно, не со зла, — усмехнулась Катя, ирония сочилась из каждого слова. — Она просто свято уверена, что всё вокруг — её. А я? Я устала быть девочкой для аплодисментов.
Звонок в дверь разорвал эту сцену, как выстрел стартового пистолета. Катя напряглась, а Илья метнулся к двери, как подбитый заяц.
— Привет, сынок! — бодро пропела мама, входя с таким напором, будто у неё ключ от этой квартиры. За ней следовал младший брат с рюкзаком и серьёзным лицом Будды. В руках он нёс переноску, из которой высунулся мохнатый нос.
— Ну что ты, стоишь как столб! — мама шутливо пихнула Илью локтем и бодро прошла вглубь квартиры.
— Это… на пару дней? — Илья умоляюще глянул на жену.
Катя не ответила. Она молчала так красноречиво, что Илья почти услышал в этой тишине своё завещание.
— Ой, ну конечно! — улыбнулась мама, скидывая куртку. — Может, на недельку. Нам же надо на дачу заехать, дел полно.
Катя вздохнула. Раздражение медленно превращалось в ледяную стену.
— Илья, мне нужно выйти, — её голос был отточен, как нож. Она вскочила и направилась к двери.
— Кать, подожди! — крикнул он, но услышал только хлопок двери.
Снаружи октябрьский ветер играл её волосами и подбрасывал листья, как дешёвый фокусник. Катя шла быстро, но мысли нагоняли её, как злобные псы: «Почему опять я? Почему он всегда их оправдывает? Почему никто не думает обо мне?»
Она остановилась, подняла глаза в серое небо. Так хотелось просто исчезнуть, раствориться в этой промозглой пустоте.
— Катя, здравствуй, — голос за спиной заставил её вздрогнуть.
Она обернулась. Перед ней стояла свекровь. Неуверенная, с той самой виноватой улыбкой, которую Катя раньше считала невозможной.
— Мы с Ильёй поговорили, — начала мама Ильи, чуть понизив голос. — Он очень переживает. И знаешь… я тоже.
Катя скрестила руки на груди. Внутри бушевал вулкан, но снаружи она была ледяной.
— Да? — в голосе слышался вызов.
— Я, наверное, слишком часто приезжаю, — призналась свекровь. — Привычка, знаешь ли. Мы же привыкли: если никто не говорит «нет», значит, можно. А ты молчала.
— Молчала, потому что надеялась, что вы сами поймёте, — отрезала Катя.
— Ну… не поняли, — вздохнула женщина. — Прости. Может, будем заранее предупреждать?
Катя молчала. Она видела перед собой уже не всесильную свекровь, а женщину, которая впервые за много лет решила заглянуть в чужую душу.
— Мне нужно подумать, — произнесла она наконец.
— Конечно. Мы не хотели сделать тебе хуже, — мама Ильи отступила назад, словно боялась спугнуть этот хрупкий момент.
Катя кивнула и пошла обратно.
Когда она вернулась, в квартире стояла тишина. Илья сидел на диване с племянником, выглядя так, будто на его плечах груз всего человечества.
— Я поговорила с твоей мамой, — сказала Катя спокойно, хотя внутри всё ещё клокотало. — Она сказала, что больше так внезапно не будет.
— Правда? — Илья поднял глаза, в которых сверкнула слабая надежда.
— Правда. Но, Илья, если это повторится… я просто уеду. На совсем.
Он кивнул, будто только что принял приговор.
— Обещаю, больше без предупреждения — ни шагу, — сказал он серьёзно и взял её за руку.
Катя впервые за весь день позволила себе слабую улыбку. Может, не всё потеряно.
Конец.