Когда я открыла дверь, первое, что бросилось в глаза — кастрюля. Не маленькая, не походная. Огромная, литров на десять. За ней — ещё две сумки, пахнущие тушёнкой, укропом и каким-то бесконечным супом. А потом — тётя Лида, радостная, с нарезкой колбасы в одной руке и половником в другой.
— Мы подумали, так удобнее! — бодро сказала она. — Чтобы тебя не напрягать!
Я кивнула. Конечно. Как же удобно: не напрягать меня, оставшись на неделю, с кухней, в которой больше нет мне места. Как удобно — принести с собой и продукты, и расписание, и своё представление о порядке.
Я открыла дверь… и сразу сжалась от груза кастрюль
Они вошли, как в санаторий. Мама, тётя, племянник. Сменка, халаты, наволочки с цветочками, даже свои полотенца. «Мы что, чужие?» — сказала мама и прошла прямо на кухню. Сразу заявила: «Холодильник маловат, но разберёмся». И разобрались. Вытащили мои контейнеры, расставили свои банки. Я не успела ничего сказать. Только смотрела, как исчезает мой дом.
Сначала это было почти уютно. Болтали, резали салаты, обсуждали рецепты. Потом кастрюли заняли всю плиту. Потом в холодильнике исчезло моё любимое молоко — вместо него трёхлитровая банка борща. Я попробовала его налить себе — мама сказала: «Осторожно, он для всех!»
Потом я обнаружила, что хожу по квартире на цыпочках. И начинаю извиняться за то, что хочу тишины. Моё рабочее кресло заняли, плед увели, свечи убрали — «небезопасно, мало ли, дети». Хотя дети — это один пятнадцатилетний племянник, вечно в телефоне.
Они «на пару дней» — а я веду учёт, кому сколько налить чаю
С третьего дня я перестала различать, где мои кружки. Племянник забрал мой плед. Мама варит компоты из сухофруктов и наставительно спрашивает: «А ты когда в последний раз ела нормально?» Вчера она вылила мой сок — «испорченный», по её мнению. Его срок годности заканчивался только через два дня.
Я улыбаюсь. Вроде бы забота. Но где-то внутри начинает закипать. Я больше не ем в своё время. Не смотрю, что хочу. Даже в туалет иду с осторожностью — дверь без замка, а племянник теперь обитает напротив. Однажды он постучал: «Долго ещё?» — и я сжалась в ответ.
Я завариваю чай на всех и пытаюсь не шуметь. Чувствую себя не хозяйкой, а горничной. Всё чаще ловлю себя на вопросе: а где я? Это мой дом? Или я случайно арендовала койко-место в своём же жилище?
Вечером меня спрашивают: «У тебя что-то случилось? Ты какая-то тихая». А я не могу даже сформулировать. Потому что, кажется, голос куда-то делся.
Ночь. Они спят — а я стираю, варю, убираю… Загнанная, но не смею сказать «хватит»
Тётя решила постирать всё бельё. Все полотенца. Все наволочки. Машина гремит ночью, я ловлю себя на том, что мою пол, пока они спят. Почему? Потому что днём неудобно. Потому что занято. Потому что вдруг подумают, что я неряшливая. Или что «у неё ничего не под контролем». Контроль — вот ключевое. Я не контролирую уже даже свою зубную щётку. Её переставили в стакан, где тётя держит ополаскиватель.
И вот я стою в ванной, в два часа ночи, с мокрыми руками. И понимаю — я опять стараюсь. Опять удобная. Опять терплю. Потому что мне страшно сказать: «Хватит». Потому что мама обидится. Тётя разочаруется. Племянник закатит глаза. А я… опять забуду, что у меня есть право на границы. Что я имею право на личное пространство, даже если оно — сорок три квадратных метра.
Утром я проснулась от звука сковородки. Они жарили сырники — на моей сковородке. Масло капало на плиту, мои салфетки уже были мокрыми. Я открыла глаза — и поняла, что плакала во сне.
Когда «буквально пару дней» сменились серой рутиной — я перестала видеть себя
Через пять дней я перестала узнавать своё отражение. Улыбка — вымученная. Плечи — сгорблены. Голос — тихий. Я даже не могу включить музыку. Потому что «а вдруг спят». Потому что вдруг «мешаю». Потому что меня стало слишком мало в этом пространстве.
Я сижу в комнате и думаю: а что будет, если я просто скажу «мне тяжело»? Разрушится что-то? Или, наоборот, соберётся? Почему вообще это должно быть драмой? Почему честность кажется опасной?
Я вспоминаю, как в детстве мы с мамой ездили к бабушке. Мама всегда извинялась: «Они нас нагрузят, как к переезду». А теперь она — та самая гостья. Или уже не гостья? Уже хозяйка, уверенная, что её забота — универсальна.
И в какой-то момент — сказала. Без крика. Без обид.
— Мам… я вас очень люблю. Но, кажется, мне нужно, чтобы вы уже уехали.
Она замолчала. Тётя посмотрела в сторону. Племянник играл в телефон.
— Мы ведь только на пару дней… — прошептала мама.
Я кивнула. — Да. Но дни прошли. А я исчезаю. Я больше не чувствую себя здесь живой. Только услужливой.
Поворот: я выбрала себя. Без скандала. Просто мягкое «пора»
Они уехали через день. Обнялись. Без драмы. Без упрёков. Тётя сказала: «Ну мы не хотели мешать…» Я ничего не ответила. Тишина, когда они ушли, была почти физическая. Как выдох после бега. Как вода после жары. Как музыка, которую включаешь, и слышишь — впервые за неделю.
Я пошла на кухню. Сварила себе кофе. Только себе. В своей кружке. И впервые за всё это время — почувствовала вкус. Не вкус кофе. Вкус свободы. Простой, тихой, без обвинений. Я посмотрела в окно и поняла, что хочу просто сидеть. Не убирать. Не мыть. Не догонять. Просто быть.
Мой дом снова стал моим. И я — снова собой. И если для этого нужно было сказать одно-единственное слово — «пора» — значит, я была готова.
А у тебя было такое, когда «гости на пару дней» превращались в экзамен на терпение?
❤️ Понравилась статья? Поставь лайк, подпишись и расскажи в комментариях — мне важно чувствовать, что нас таких много. И что мы имеем право на свои границы. Даже если это мама.
Рекомендую прочитать