Очередная звукозапись из фондов Центрального государственного архива Москвы - интервью с ветераном ракетных войск стратегического назначения Юрием Львовичем Львовым.
Родился он в 1921 году в Бухаре вскоре после того, как этот древний среднеазиатский город заняла Красная армия.
Бухарский эмир удрал в Афганистан, бросив свой гарем, словно Абдулла из фильма «Белое солнце пустыни». В его летней резиденции, где остались наложницы, мать Юрия - телеграфистка штаба армии - и родила сына.
Первой нянькой ребёнка была одна из жён эмира.
В 30 годы отца, журналиста по профессии, послали в Магадан редактировать газету «Колыма», так что десятилетку Юра закончил в Магадане.
Поступил в Харьковское танковое училище.
Во время войны был ранен под Сталинградом, и после госпиталя направлен в Казань обучать наших танкистов устройству английских и американских танков, поступавших в СССР по ленд-лизу.
В 1952 году он окончил Академию бронетанковых войск и получил направление в 14-ю Армию, которая дислоцировалась на Камчатке. После расформирования армии служил на Сахалине командиром танкового полка, с которым участвовал в испытаниях ядерного оружия на Тоцком полигоне.
Что было дальше, расскажет он сам:
Рассказ первый. ПОЛИГОН.
- Я никогда не думал, что когда-нибудь буду заниматься ракетами. Офицеры, которые служили в отдалённых гарнизонах на самых окраинах СССР, по истечении трёх лет имели право подать рапорт на перевод в более комфортные условия. А я пробыл там целых три срока и попросил перевести меня куда-нибудь, где потеплее, чтобы дети хотя бы фруктов поели. Они у меня ни разу в жизни арбуз не видели.
Написал в рапорте – прошу перевести меня в Северо-Кавказский военный округ. По закону, после десяти лет такой жизни я имел право выбора места службы. Приезжаю в Москву, а в управлении кадров говорят: «Особо выбирать не из чего. Можем предложить вам Казахстан».
Спрашиваю, какой будет оклад? Кадровик называет оклад командира дивизии.
- Так вы что, меня на дивизию ставите?
- Должность огласить не имею права, она секретная, всё узнаете на месте. Согласны?
Ну ладно...
Сел я в поезд и поехал к новому месту службы. Проехали Оренбург, пошло Приаралье. Ослы, верблюды, пески, кусты колючки, глиняные домики, убогие кибитки. Тоска! Проводница говорит: «Следующая станция Тюра-Там, вам выходить. Поторопитесь, стоянка всего три минуты».
Первое, что бросилось в глаза – это множество военных патрулей. Причём солдаты в необычной тропической форме – я такую никогда не видел: гимнастёрки с короткими рукавами, на голове панамы в виде больших лопухов.
Только я спустился из вагона, ко мне подходит молодой человек в белой рубашке, в брюках:
- Полковник Львов? Я вас встречаю, пойдёмте со мной. Я старший уполномоченный Особого отдела, – называет свою фамилию.
- А как вы меня узнали?
- По фотографии.
- Вот сколько служил, меня ни разу в жизни Особый отдел не встречал.
- Привыкайте, у нас тут свои порядки.
Сели в газик, поехали.
Бескрайняя пустая степь, но дорога прекрасная, асфальтовая, очень качественная. На сердце полегчало – всё-таки, признак цивилизации. Потом даже деревья показались вдоль дороги.
Подъезжаем к КПП – в обе стороны от него, до самого горизонта насколько хватает глаз, ограда с колючей проволокой. Въехали на территорию и вскоре остановились на берегу реки. Здесь опять забор – и ещё один КПП. За забором стоят два барака.
- Это река Сырдарья - говорит мой сопровождающий, - а это наш штаб.
Таких невзрачных штабов я давно не видел, можно сказать, с самой войны. Но вокруг – асфальтированные тропинки, вдоль них фонтанчики всякие, розы цветут.
Заходим в штаб, а там, батюшки! – паркетные полы, на них ковровые дорожки, прекрасная импортная мебель! Я ещё больше удивился.
- Подождите, товарищ полковник, сейчас я вас представлю начальнику.
Думаю про себя: «Странно - не командиру, а начальнику. Это куда же я попал?»
Заходим в кабинет, там сидит молодой рыжий полковник.
- Здравствуйте, я начальник полигона, моя фамилия Герчик. Давно вас ждём. Вы назначены на должность командира испытательной части, которая сейчас формируется. Собственно говоря, вам её и предстоит создавать. Личное дело ваше я уже видел, вы нам подходите…
- Извините, товарищ полковник, я танкист. А у вас, видимо, техника другая?
- Да, у нас техника другая – у нас боевые ракеты.
- Никогда не имел дела с ракетами.
- Ничего, освоите, мы вас научим. Я сам занимаюсь ими только последние три года. А пока обживайтесь, вас сейчас отвезут в нашу гостиницу для начальствующего состава. Помойтесь с дороги, отдохните. И завтра продолжим разговор.
Но разговор наш получился не завтра, а в этот же день вечером.
Привезли меня в гостиницу. Два двухэтажных дома с мраморными ступенями, с шикарным интерьером. Югославская и немецкая мебель. Отвели мне на втором этаже номер – три комнаты! Спальная, гостиная и кабинет.
В большой ванной комнате – белоснежная кафельная плитка. Здесь я просто обалдел, потому что был не избалован – на Камчатке мы жили в посёлке, который так и назывался «Горбылёвка». Хороший лес шёл на солдатские казармы, а офицерские домики строили из дешёвого горбыля.
А здесь такая роскошь!
В коридоре солдатик ходит - босиком, без сапог, чтобы не поцарапать паркет. Спрашиваю его - а кто ещё живёт в этой квартире?
- Никого, - отвечает, - вы будете жить здесь один.
Ну думаю, ладно…
Спрашиваю этого солдата, как дойти до столовой, чтобы перекусить.
– Не надо никуда ходить, спускайтесь на первый этаж, и там по коридору налево.
Комната, пять столиков, всё чисто, всё блестит. Официантка в накрахмаленном передничке, в кокошнике: «Что будете кушать, товарищ полковник?»
- Дайте меню.
- А у нас меню нет, что хотите – то и заказывайте.
- Так мало ли что мне захочется? Вы же не знаете, что мне придёт в голову. Может, я шашлык захочу?
- Пожалуйста, во дворе у нас постоянно горит мангал, через 15 минут ваш шашлык будет готов.
- А если икры попрошу?
- Я сейчас принесу. Вам красной или чёрной?
- И ту и другую.
Принесла две порции икры, обед и говорит: «Извините, вы не просили, но я вам коньяк захватила. Не возражаете?»
Ну ладно...
Пообедал, поднялся к себе в номер, солдатик говорит: «Товарищ, полковник, кино не хотите посмотреть, сегодня у нас новый фильм показывают»
- А далеко кинотеатр? Пешком дойду или ехать надо?
- Не надо никуда идти, вот, где вы обедали, там две двери стеклянные. Которая справа, это и есть кинотеатр.
- А билеты где покупать?
- Не надо никаких билетов, Идите прямо так.
Спускаюсь, открываю эту стеклянную дверь – фильм уже идёт. Я в темноте осторожненько вдоль стенки прошёл, сел с края. А там не сиденья, а мягкие кресла такие. Глаза понемногу привыкли, смотрю, что такое? – в соседнем ряду маршальские погоны блестят, рядом генеральские погоны, потом гражданские люди сидят, некоторые курят.
Думаю, куда это я попал, как бы мне отсюда незаметно смыться?
Вижу, фильм вот-вот кончится. Только я привстал с кресла, и тут раз! - свет зажёгся, и человек двадцать зрителей уставились на меня. Среди них знакомое лицо – полковник Герчик.
Маршал спрашивает:
- Ты кто такой? Как сюда попал?
Герчик отвечает вместо меня:
- Митрофан Иванович, это наш новый командир испытательной части, полковник Львов.
Поднимается со своего кресла крупный человек в штатском, голову держит немного набок, подходит ко мне и спрашивает:
- Как вас зовут?
- Юрий Львович.
- Вовремя вы приехали, Юрий Львович. Давайте знакомиться – Сергей Павлович Королёв. Вы утром рано встаёте?
- Я встаю тогда, когда надо!
- Отлично. Завтра в семь утра ждите меня у входа, и мы с вами поедем на площадку. А по дороге обо всём поговорим…
Рассказ второй. ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР.
- Наутро я встал, умылся, побрился, сели мы с Королёвым в его «Волгу», поехали.
Он стал расспрашивать - где я учился, где воевал, где служил. А потом говорит: «Танкист, ты не волнуйся, ракета не сложнее танка, она просто с виду большая, а хитрого там ничего нет. Я тебе дам инженеров, они расскажут про наземное оборудование, про сам летательный аппарат, про двигатели, про системы управления. За месяц ты это всё освоишь».
Приехали мы на место, надели белые халаты, вошли в огромный монтажно-испытательный корпус – и я впервые увидел ракету Р-7, которая лежала на ложементах в центре зала.
Первое впечатление было, что мне жизни не хватит, чтобы её изучить. Такая она была большая.
И вот, целый месяц я каждый день ездил на эту 2-ю площадку и занимался с инженерами. Облазил с ними ракету сверху донизу, и постепенно, действительно, всё освоил. Оказалось, что особо сложного там ничего нет, просто она сама огромная и стартовое хозяйство вокруг неё очень обширное.
Так я из танкиста превратился в ракетчика.
С Сергеем Павловичем мы очень сдружились, и он мне много рассказал о своей жизни.
То, что он был арестован, сидел в лагере на Колыме и там едва не умер от голода, это сейчас не секрет. Оттуда его выцарапал Туполев – он тоже был арестован, как враг народа. И привёз в своё КБ на Омском авиазаводе № 166, где половина конструкторов состояла из заключённых инженеров, они там же на заводе и жили в охраняемом бараке.
Потом Туполев вернулся в Москву, а Королёва перевели на завод в Казани, где он стал конструировать ракетные ускорители для самолётов. И даже сам поднимался с ними в небо – ну разумеется, не как лётчик, а в качестве инженера-испытателя.
Однажды едва не погиб, когда его эспериментальный реактивный ускоритель прямо в воздухе взорвался. Лётчик тогда просто чудом сумел посадить истребитель, у которого был оторван хвост, прямо на городскую улицу. За это Сергея Павловича хотели снова обвинить во вредительстве, но как-то обошлось, хотя он продолжал быть заключённым.
Решение о запуске советской ракетной программы было принято, можно сказать, случайно.
В архиве МИДа хранится письмо Черчилля, в котором британский премьер-министр просил у Сталина разрешения осмотреть английскими военными немецкий полигон в только что освобождённом польском городке Дембице, где немцы проводили испытания своих ракет.
Ночью 13 июля 1944 года в 23:30 Сталин вызвал к себе Берию и спросил того, зачем англичанам так срочно понадобилось осматривать немецкий полигон. Что там для них может быть интересного? Спустя час Лаврентий Павлович вышел из кабинета Сталина очень озабоченный, а Верховный главнокомандующий вызвал к себе Молотова.
А ещё через день появился приказ Берии об освобождении 35 инженеров-ракетчиков. Среди них был и Сергей Королев вместе с остальными заключёнными инженерами Казанского авиазавода.
Они продолжали там работать над реактивными ускорителями, а тем временем в Москве наши разведчики собирали сведения о немецких ракетах.
Продолжение рассказа Юрия Львова:
- Спустя год Королёва неожиданно доставили самолётом из Казани в столицу и поселили в гостинице Москва.
Сотрудники НКВД, - рассказывал мне Сергей Павлович, - предупредили, чтобы я никуда не выходил, никому не звонил, и у дверей в гостиничный номер поставили часового. Потом приходит портной и снимает мерку. Следом еще один человек сделал мою фотографию.
А наутро я просыпаюсь – в шкафу висит полная полковничья форма. Мундир, галифе, сапоги, офицерские брюки, ботинки, шинель, папаха. И рядом лежит удостоверение личности: «инженер-полковник Королёв».
Вскоре появился офицер НКВД в сопровождении женщины. Сказал, что она будет моим секретарём и переводчиком с немецкого. Отвозят нас с ней на аэродром, сажают в самолёт – и в Германию, на завод Вернера фон Брауна, который строил для Гитлера ракеты «Фау».
Вот это всё он мне рассказывал лично.
Эта женщина, кстати, ещё жива сейчас (рассказ Юрия Львова я записывал 29 марта 1997 года. Автор). Она работала вместе с моей женой в нашей закрытой ведомственной гостинице, здесь в Подлипках.
В Тюрингии есть такой городишко Нордхаузен. Там наши смершевцы собрали всех немецких ракетчиков, которых только смогли отыскать. Большинство из них уже успели вывезти из Германии американцы, опередив нас. Но кое-кто всё-таки ещё оставался в советской оккупационной зоне.
Для них организовали институт, где немцы вместе с нашими специалистами изучали конструкцию ракеты «Фау-2» и самое главное – восстанавливали её чертежи. Там Сергей Павлович познакомился с другими учёными: c Пилюгиным, Мишиным, Кузнецовым, Барминым, с которыми потом работал над своими ракетами.
Потом этот институт вместе с немцами, их семьями и даже собаками переехал в Москву. Немецких инженеров поселили в закрытой зоне в глубине Сокольнического парка, а Королёва назначили начальником нового КБ-1 на бывшем ремонтно-артиллерийском заводе в подмосковных Подлипках.
Сергей Павлович мне говорил, что это была его первая большая ошибка – согласиться принять этот завод. Потому что ракеты не имеют никакого отношения к ремонту пушек, они всё-таки ближе к авиации. А здесь были старые грязные цеха: литейный, кузнечный, сварочный. И потребовалось много времени и сил, чтобы в них создать высокоточное производство.
Потом построили испытательный полигон рядом с посёлком Капустин Яр возле Сталинграда. Первые свои конструкции Сергей Павлович испытывал там. Но время шло, он разработал новые, межконтинентальные ракеты – и для них потребовался новый полигон…
Но где строить этот новый полигон?
Как можно южнее, например, в Туркмении - советовали баллистики. - Чем ближе к экватору, тем сильнее центробежная сила, сама планета Земля выполнит роль катапульты.
Американцы, перед которыми стояла такая же проблема, тоже предпочли самый южный вариант – мыс Канаверал во Флориде. Французский космодром Куру расположен еще выгодней, почти на самом экваторе.
Однако местность к востоку от старта должна быть абсолютно безлюдной. Ведь здесь обязательно будут и неудачные пуски.
А если аварийная ракета отклонится от курса и упадёт в соседней Монголии или Китае? А если она при этом грохнется на чужой город? Это же международный скандал!
Нет, Туркмения не подходит, сказали военные. И выбрали территорию чуть севернее.
Из записок лейтенанта Евгения Ягунова, который зимой 1954 года проводил рекогносцировку местности для будущего полигона:
«…Южный Казахстан. Люди здесь живут в землянках или в глинобитных домах. Стены и крыша - из камыша, с обеих сторон обмазанны глиной. Потолки низкие, внутри - подобие печки или просто костёр. Трубы нет, топятся дома по-чёрному, и дым выходит через отверстие в крыше, которое затыкается тряпкой из старого халата. Потолок и стены покрыты толстым слоем сажи. Окошечко в доме одно, редко два – это просто небольшие осколки стекла, вмазанные в глину.
Большинство населения неграмотно, более трети болеют наследственным сифилисом. Каждый год, то в одном, то в другом районах вспыхивают чумные эпидемии. Но местные власти вводили нас в заблуждение, уверяя, что чума у них встречается очень редко, хотя там были целые районы, где больные выявлялись круглый год.
Разносчиками эпидемий были суслики. Часть степных казахов живёт за счет добычи их шкурок. Они ловят сусликов, снимают с них шкурку, а тушки варят в казанах. Мясо едят, а сало используют для лечения очень распространенного здесь туберкулеза.
Поэтому следующей же весной мы провели обработку ядами громадных площадей с самолётов. Затем - собрали тушки сусликов и сожгли. После этого на территории полигона случаев массовых чумных эпидемий не было. С сифилисом боролись более 10 лет с помощью медицинских служб всего Советского Союза, пока, наконец, не справились с этой заразой…»
Уже 5 мая 1955 года здесь началась грандиозная стройка. Военные строители жили в палатках и землянках на берегу реки Сырдарьи. Работали они очень быстро - в декабре 1956-го сюда, на площадку № 1 уже привезли первую ракету.
Этот самый первый стартовый комплекс строил прораб капитан Алексеенко.
Из воспоминаний Сергея Алексеенко:
«…Когда мы рыли котлован под «гагаринский старт», то на глубине 35 метров мои солдаты наткнулись на остатки древнего костра. Несколько полусгоревших поленьев были покрыты серебристым налётом соли, и казалось, что костёр только что потушен.
Отправили одно древнее полено в Москву. Спустя три месяца от археологов пришел ответ: его возраст – от 10 до 30 тысяч лет.
Я доложил о находке главному конструктору Королёву. У того глаза загорелись: «Слушай, капитан, мы же строим старт на берегу древней цивилизации! Это место обязательно будет счастливым!»
Один уголёк Сергей Павлович спрятал в спичечный коробок и унёс с собой. А остатки кострища я высыпал поверх щебня, на который потом легла фундаментная плита пускового комплекса. Этот старт, действительно, оказался счастливым - отсюда поднялись более 450 космических ракет, хотя проектировщики гарантировали только 50 запусков…».
Летом 1956 года в стороне от старта началось строительство казарменного городка, получившем название «Десятая площадка». Вскоре на его месте возник и весь жилой посёлок «Заря» (впоследствии — город Ленинск).
К началу 1957 года численность военных превысила 4000 человек.
Для обеспечения секретности полигон во всех документах именовался как «Объект Тайга», хотя никакой тайги в округе не было.
В предписаниях офицеров, командированных на полигон НИИП-5, адрес нового места службы значился под условными названиями «Ташкент-90» или «Ташкент-400». И они ехали в полной уверенности, что направлены именно в этот южный город. Но, на станции Казалинск в поезд садились сотрудники Особого отдела. Пройдя по вагонам, они предъявляли офицерам свои удостоверения и сообщали, что им нужно сходить на следующей станции Тюра-Там.
Военные маскировщики тут же начали строительство ложного космодрома в трёхстах километрах отсюда. На отрогах хребта Алатау была деревня Байконыр - туда завезли большое количество стройматериалов и возвели деревянные макеты ракет. Разместили поблизости воинские части, которые изображали усиленную охрану этого, якобы, полигона.
Во всех газетных сообщениях о запусках спутников местом их старта указывали посёлок Байконур.
Постепенно это название стало ассоциироваться с настоящим космодромом, на котором всё это время шло секретное строительство боевых стартовых комплексов.
Именно боевых! Космическая программа была здесь делом второстепенным. Ни о каких искусственных спутниках, ни о каких полётах на луну генералы не думали, они были нужны им, «как рыбе зонтик». Главной задачей было создание ракетно-ядерного щита Родины против американской агрессии, которой в СССР с параноидальным страхом ожидали все пятидесятые годы. Полёт космонавта Сергей Павлович смог пробить под идею "десантирования диверсанта на территторию противника через космическое пространство"
Вот цитата из четырёхтомных мемуаров "Ракеты и люди", написанных заместителем главного конструктора Борисом Чертоком:
"...Космос рассматривался генералами как область исключительно оборонных интересов. Практически все наши пилотируемые полеты имели сугубо военные задачи. И почти все орбитальные научные станции проектировались как разведывательно-боевые. Отключение Королёва от военной тематики означало для него потерю финансирования от Министерства обороны...."
Лишь один старт из десяти выполнялся в научных целях. Например, в 1957 году было изготовлено 10 военных ракет и только две космические. Хотя, разумеется, каждый боевой полёт - даже аварийный - добавлял новую ценную информацию для учёных.
А таких аварийных пусков хватало. Четыре первых королёвских ракеты разбились. Их обломки военные собирали по всей степи, и каждую найденную деталь доставляли самолётом в КБ, чтобы понять, в чём дело.
Продолжение рассказа Юрия Львова:
- Первой ракетой, которую нам пришлось обслуживать, была знаменитая королёвская «семёрка». Официально она называлась «изделие 8К71». Ракета могла донести до США водородную бомбу, но наших генералов это «изделие» не устраивало. Слишком долго, целых два дня, приходилось готовить его к боевому пуску.
Да и неудач с ней хватало – из 54 первых запусков 22 были аварийными.
И тогда Сергей Павлович создал более совершенную ракету, «девятку» (служебная маркировка 8К75), на её запуск требовалось всего несколько часов. И я был первым командиром части, которая встала на боевое дежурство с этими ракетами. Сначала на наземном старте, потом на шахтном.
А устаревшие «семёрки» были перенацелены исключительно на научные программы, став знаменитыми «Востоками» и «Восходами».
Часто это заканчивалось катастрофами, и остатки ракеты падали на поля пшеницы или на пастбища, где паслись овцы. Отработанные первые ступени тоже при падении вызывали пожары. Посевы выгорали, гибли животные, случались и человеческие жертвы.
Я был членом комиссии при Совете Министров Казахской ССР, которая определяла размеры нанесённого ущерба после каждого пуска. Министерство обороны возмещало колхозникам огромные деньги за их убытки.
А на полигоне были созданы специальные мобильные роты, которые перед каждым пуском вывозили с предполагаемой территории падения всё население. Больных, беременных, стариков, детей – всех! Грузили на автомашины и вывозили подальше.
После пуска привозили обратно.
И эти же роты собирали остатки упавших ракет. У них были специальные передвижные печи, где все обломки переплавлялись прямо на месте. В конце пятидесятых годов испытательных пусков было много, примерно один-два в неделю, так что работы солдатам хватало.
Топливом для ракет Королёва был керосин, а окислителем - кислород.
Именно поэтому «семёрки» и «девятки» не могли оставаться в боеготовности больше нескольких суток – жидкий кислород быстро испарялся и приходилось всё время проводить перезаправку.
По этой причине военным не нравились эти ракеты.
Тем более, что у Королёва появились конкуренты: Михаил Янгель из днепропетровского КБ «Южное» и Владимир Челомей из московского КБ 52. Их «изделия» были заправлены гептилом (диметил-гидразин) и амилом (тетраоксид азота), что позволяло носителям находиться в боеготовности очень долго. Челомеевская ракета УР-100, например, могла стоять готовая к пуску целых десять лет.
И военные предпочли вооружать нашу армию этим оружием, несмотря на то, что оба компонента топлива были чрезвычайно ядовиты. Офицеры, заправлявшие их, работали в специальных защитных костюмах и противогазах.
О том, насколько токсичны были «изделия» академика Янгеля, рассказывает Николай Лебедев – один из офицеров, обслуживавших эти ракеты Р-16 (8К64):
«…Всего одна капля гептила в закрытом помещении объёмом 15 кубометров, убивает там все живое в течение 10 минут. А амил токсичнее гептила в 1200 раз!
Вот что произошло со мной в 1965 году во время службы на полигоне. Закончилась рабочая смена, смеркалось. После жаркого дня хотелось просто подышать свежим воздухом. Поэтому мы решили не ехать в душном автобусе, а возвращаться пешком. Шли по асфальтовому шоссе.
Впереди, со стороны 90-й площадки, появилась машина. Когда она приблизилась, мы увидели, что воздух над верхней крышкой её бочки слегка «парит». Сразу поняли – едет заправщик.
Обычно на полигоне топливо и окислитель перевозили только в сопровождении двух других машин. Одна шла впереди, с громкоговорителем, предупреждая встречных об опасности. Ещё одна ехала сзади.
Причём, все водители должны быть в изолирующих противогазах ИП-5. Почему в этот раз заправщик двигался без сопровождения, непонятно.
Мы кинулись от дороги врассыпную! Машина проскочила, не сбавляя скорости, обдав нас резким запахом амила. Одного вдоха мне хватило, чтобы запомнить его на всю жизнь. Мгновенно разболелась голова, и потом раскалывающая головная боль не давала спать всю ночь.
Утром я обратился к врачу. Тот взял анализы и заявил, что жить буду, а вот появление детей он не гарантирует.Здесь он попал в самую точку. Лишь через десять лет нашей совместной жизни жена родила мне девочку…»
Рассказ третий. КАТАСТРОФА.
Юрий Львов не занимался обслуживанием этих новых гептиловых ракет. Для них на Байконуре были построены свои стартовые комплексы и сформированы отдельные части. Но когда там проводились испытания, то он у себя объявлял тревогу на случай чрезвычайной ситуации.
Об одном из таких неудачных пусков с 41-й площадки, который закончился ужасной трагедией, вспоминает инженер-испытатель Ян Колтунов с завода «Южмаш»:
…Работы на новой ракете идут с огромным напряжением. То и дело в самых неожиданных местах обнаруживаются неисправности, требующие длительных поисков и повторных проверок. Работаем даже ночью. Усталость людей становится безмерной, но Москва торопит: «Быстрее! Что вы там “телитесь”?»
Я понимал: добром эта свистопляска не кончится! Тем более, что продолжалось строительство самого старта, и на нём с утра до ночи топчется десяток посторонних полковников и генералов, внося сумятицу и неразбериху.
Наконец, утром 21 октября ракету установили на пусковое устройство, и началась предстартовая подготовка. Едва баки заправили топливом, появляется течь с интенсивностью до 150 капель в минуту. Зрелище стоящего под ракетой корыта, наполненного «нейтрализатором», с монотонно капающим в него сверху гептилом, было не для слабонервных. Даже я, вроде бы человек сторонний, гражданский, отыскал заместителя начальника полигона и при всех, не стесняясь его подчинённых предупредил:
- Товарищ полковник, это всё плохо кончится!
Тот на бегу отшутился: «Не дрейфь, мы здесь и не такое видали!»
Не успеваю я прийти в себя после такой «шутки», как меня хватает за рукав зачумленный офицер-стартовик:
– Будь другом: дай паяльник на пять минут!
– Для чего?
– Да пустяки, на второй ступени проводок отскочил. Надо припаять!
Я едва не потерял дар речи:
– Ты в своём уме? Паять на заправленной топливом ракете? На неё ведь электропитание уже подали! Не дай Бог, замкнёшь паяльником какой-нибудь контакт, всё же разнесёт!
Тот нехотя отошёл…
Весь день 24 октября прошёл в обстановке истерии, усугубляемой звонками Хрущёва маршалу Неделину прямо на старт.
Когда была объявлена часовая готовность, маршал уехал на наблюдательный пункт, находившийся в трёх километрах. Но гонимый тревогой за исход пуска, решил вернуться назад. Едва завидев кавалькаду генеральских машин, обслуга полигона угодливо поставила для маршала кресло, на его беду – прямо в 12 метрах от ракеты.
А для членов госкомиссии солдаты притащили откуда-то диван…
Наконец, в 18 часов 05 минут объявили получасовую готовность. Но даже в этот момент никто из высокого начальства не потребовал от посторонних немедленно покинуть стартовую позицию!
Минут через десять - я в это время находился в блиндаже у своей аппаратуры - вдруг всё залило ярким светом. Непроизвольно кричу: «Съёмка!» И сам одновременно с киношниками включаю все измерительные приборы.
Только потом узнал, что произошёл самопроизвольный запуск маршевого двигателя второй ступени, который мгновенно прожёг баки нижней первой ступени. Вся ракета вспыхнула, как бенгальский огонь. Она горела в вертикальном положении, потом завалилась набок; прыгавшие со смотровых площадок люди падали прямо в бушующий огонь.
Прямо на нас от старта неслось несколько горящих фигур. Страшная картина - наткнувшись на изгородь из колючей проволоки, они хватались за неё и застывали в скрюченных позах. Другие падали раньше и катались по земле, стараясь сбить пламя.
Киношник Валентин Анохин, знавший лаз на старт под «колючкой», бросается по нему и, оказавшись среди горящих людей, хватает их и подтаскивает к изгороди; здесь эстафету принимаем мы и тащим уцелевших дальше, к появившимся с соседней площадки грузовикам.
Когда всё кончилось, я ходил смотреть на погибшую ракету. Она лежала на боку, вокруг на сером бетоне виднелись черные пятна; это были тени от полностью сгоревших тел испытателей.
Погибли 74 человека, включая маршала.
Ещё 49 получили ранения и ожоги различной степени.
Из них четверо позже скончались от ожогов и отравления гептилом, в том числе – адъютант маршала Неделина и заместитель Председателя Госкомитета Совета министров по оборонной технике.
Кроме маршала Неделина погибли :
9 полковников;
1 подполковник;
2 майора;
5 капитанов, среди них - 2 офицера КГБ;
9 старших лейтенантов;
11 лейтенантов;
7 старших сержантов и сержантов;
13 ефрейторов и рядовых;
17 гражданских инженеров, среди них – один главный конструктор систем и два его заместителя.
А вот что вспоминает об этом Юрий Львов:
- Эту 41-ю площадку обслуживала такая же инженерно-испытательная часть, как моя. В/Ч 14332. Командиром там был полковник Анатолий Александрович Кабанов. Они работали с ракетами академика Янгеля, и когда готовились к пускам, то наша часть тоже приводилась в состояние боевой готовности.
Я развёртывал госпиталь, пожарных, аварийно-спасательную команду. Мало того, проводил эвакуацию всего гарнизона, включая даже вольнонаёмных женщин поварих .У нас имелись специальные окопы, блиндажи – и весь личный состав, три с половиной тысячи человек, укрывался там.
Соответственно, когда мы пускали свою ракету, то соседи тоже были готовы нас поддержать.
И вот 24 октября я на своём наблюдательном пункте смотрю в стереотрубу, что происходит у них.
Стоит ракета, вокруг неё копошатся люди, прямо под ракетой кресло, на нём сидит сам командующий ракетных войск стратегического назначения Митрофан Иванович Неделин, к нему один за другим подходят полковники, что-то докладывают, отходят.
Мне потом рассказывали те, кто там остался в живых – маршалу скучно было сидеть просто так, он вызовет начальника квартирно-эксплуатационной части и давай его песочить: «Ах ты, мать твою так, у тебя котельная к зиме не готова!». Потом требует к себе заместителя по тылу: «Вчера я был в твоей столовой, там солдат щами прокисшими кормят! Немедленно прими меры!».
А в это время те, кому положено, лихорадочно суетятся вокруг ракеты.
Потом из верхней ступени вырвался шлейф гептила, который моментально превратился в рыжее облако. Показалось пламя, а затем всё взорвалось. Это было практически мгновенно, в течение нескольких секунд.
Сразу даю команду пожарным и спасателям «Вперёд!». Сам прыгаю в машину – и туда. На полпути видим – на нас идёт жёлтое ядовитое облако гептила. Все мгновенно надели противогазы, приехали на место, а там – сущий ад! Этот гептил, если попал на человека и загорелся, его ничем не потушить. Он горит, как напалм. От людей оставались только кучки обуглившегося мяса.
Вслед за нами и с других площадок тоже примчались аварийно-спасательные группы. Спасли многих. Полковника Кабанова спасли, он был обожжён, но остался жив. Начальника полигона Герчика – у него руки так сильно обгорели, что всю оставшуюся жизнь тот ходил в перчатках.
А от маршала Неделина осталась золотая звезда Героя Советского Союза, шесть генеральских пуговиц, золотые часы и щипчики для ногтей. Все обгоревшее и полурасплавившееся. И больше ничего.
На другой день в газете было сообщение, что командующий погиб в авиакатастрофе. В кремлёвской стене похоронили пустую урну.
На второй день на полигон прилетел Брежнев. Он тогда был Председателем Президиума Верховного Совета и курировал в ЦК оборонку.
Собрал весь командный состав в Доме офицеров. Вышел на сцену – в прекрасном костюме, в лакированных туфлях, он тогда молодой был, высокий, подтянутый.
"Товарищи офицеры! По поручению Никиты Сергеевича Хрущева я возглавляю государственную комиссию по расследованию причин аварии. Должен вам доложить выводы комиссии – злого умысла не было. Инженерная мысль, как бы она ни была совершенна, не может быть непогрешимой. Ошибки могут быть. Поэтому ещё раз повторяю – злого умысла здесь нет! Это большое несчастье…"
В зале тишина стоит.
"...Теперь слушайте, что надо делать. Первое – надо доукмоплектовать боевые расчёты и продолжить испытания. Эта ракета нужна нам, как воздух. Под неё уже сформированы полки и дивизии. Вы должны закончить её испытания.
Второе. Все семьи погибших не просто должны получить какие-то пособие по утрате кормильца – нужно решить все их насущные проблемы. Если детей нужно определить в институты – принять их без экзаменов. Если они хотят в суворовские училища – зачислить туда даже в середине года и сверх штата. Если кому-то нужны деньги – дать необходимую сумму. Нужно построить дом – значит построить…"
И вот именно мне командование полигона НИИП-5 поручило составить такой список всего, что нужно этим несчастным семьям. Я через местные военкоматы связывался с ними и выяснял их просьбы. И если чья-то мать осталась одна в деревне и у неё хата старая – то туда выезжал взвод солдат и строил бабке новую хорошую избу.
Многим были выделены квартиры в Москве, в Киеве, в Одессе.
И что бы сейчас про Брежнева ни говорили, он очень человечный был руководитель. Я несколько месяцев сидел на контроле всех этих задач - и он сам, или его помощники ежедневно интересовались, как идут дела с помощью пострадавшим. Пока всё не было выполнено, он это дело не оставлял без своего внимания...
Здесь мы закончим первую часть воспоминаний полковника Львова о космодроме «Байконур».
В следующей части он расскажет ещё много интересного про свою службу.
Но напоследок «post scriptum».
В самых первых строках предисловия, я упомянул про бухарского эмира, в гареме которого родился Юрий Львович. А вчера наткнулся в интернете на фотографию этого восточного владыки, сделанную известным русским мастером цветной фотографии Сергеем Прокудиным-Горским.
Делюсь ею с вами:
И не забудьте поставить лайк, если вам было интересно.