Я открыл коробку с нитками. Та самая — синяя, из-под печенья.
И там — письмо. Одно слово. Почти неразборчиво.
Прощай или прощаю? Я до сих пор не знаю, кому оно было адресовано. Эта коробка стояла на верхней полке. Я никогда её не трогал — бабушка всегда говорила:
— Это “мои запасы”.
И улыбалась. После похорон я вернулся в её комнату.
Всё было как обычно: одеяло аккуратно подогнуто, очки на книге, лампа выключена.
И та самая коробка — на месте. Я достал её, открыл.
Там были нитки. Пуговицы. Фотография — где я в первом классе с бантом.
И маленький листок, свернутый вчетверо. На нём — одно слово.
Почти неразборчиво.
Что-то между “прощаю” и “прощай”. Я не мог понять точно.
Ручка заплыла, бумага хранила запах лаванды и нафталина. Я подумал: для кого оно? Для меня? Для себя?
Или, может быть, для кого-то, кого я никогда не узнаю. Она была тихим человеком.
Никогда не ругалась, не повышала голос.
Но, может быть, внутри было всё — и боль, и горечь, и слова, которые не вышли наружу. Я