Я заметила это не сразу. Как заметишь, что тебя медленно съедают изнутри? Что каждый день отрывают по кусочку твоей души, а ты всё ещё улыбаешься и говоришь "спасибо"?
Вроде бы всё шло как надо. Как в старых фильмах о счастливой семье. Дом — двухкомнатная квартира в спальном районе, которую мы взяли частично в ипотеку, а основную сумму погасили с наследства от моей бабушки. Муж — Никита, программист с мягкими руками и привычкой жевать нижнюю губу, когда нервничает. Уютная кухня с занавесками в ромашку, которые я сама сшила, проколов палец иглой три раза и выругавшись так, что соседи стучали в стену. Варенье на подоконнике — клубничное, с целыми ягодами, как учила меня бабушка. И даже запах любимого кофе по утрам Лавацца, единственная роскошь, которую я себе позволяла.
Только вот он — Никита — стал приходить всё позже. И глаза его стали какими-то... пустыми. Будто смотрел сквозь меня на что-то более интересное.
Сначала — совещания. "Проект горит, Кать, ты же понимаешь", — говорил он, целуя меня в лоб рассеянно, как целуют детей перед сном. Потом — какие-то командировки. В соседний город. На два дня. Потом на неделю. А потом... потом его мама, Елена Павловна, стала приходить чаще, чем я успевала мыть полы.
Елена Павловна. Женщина с идеальной укладкой и глазами цвета зимнего неба — такими же холодными и безжалостными. Она входила в нашу квартиру как генерал на смотр войск, и каждый раз я чувствовала себя солдатом, который забыл почистить сапоги.
— Ты опять в халате? — голос её резал воздух, как ледяная вода, внезапно вылитая на шею. — Не работаешь, а даже причесаться не можешь.
Я инстинктивно поправляла волосы и пыталась улыбнуться. Эта улыбка давалась мне всё труднее — мышцы лица словно забывали, как это делается.
— Я по дому... — начинала я, но она уже не слушала.
— Ты, может, и по дому, но мой сын — не обязан содержать бездельницу. В твоём возрасте я уже была начальником отдела и воспитывала ребёнка. А ты что? Лежишь до обеда и смотришь сериалы?
Я не лежала до обеда. Я вставала в семь утра, готовила завтрак, убирала квартиру, ходила за продуктами, готовила обед, стирала, гладила. К вечеру я валилась с ног от усталости, но это, видимо, не считалось работой.
И она начинала свой обход. Кухонные шкафы — почему тарелки не по размеру? Бельё в шкафу — почему рубашки Никиты не на плечиках? Мои духи в ванной — "Дорого, наверное? А кому ты собираешься нравиться?Как будто я сдавала ей квартиру посуточно, и она искала, не нарушила ли я правила. Каждый раз я чувствовала себя виноватой, хотя понятия не имела, в чём именно.
— Никит, — говорила я мужу вечером, когда он, наконец, приходил домой. — Твоя мама приходит без звонка. Может, ты с ней поговоришь?
Он даже не поднимал глаз от ноутбука.
— Она волнуется. У мамы чутьё.
— На что? На моё нижнее бельё? Она вчера рылась в комоде.
Он впервые на меня накричал тогда. Голос дрогнул, как натянутая струна:
— Ты специально ищешь повод поссориться! Мне на работе хватает проблем!
Я замолчала. Но что-то внутри меня надломилось. Тоненько так, почти незаметно.
Потом были "проверки". Однажды я вернулась из магазина раньше обычного и застала свекровь у себя в спальне — с телефоном в руке, рылась в тумбочке.
— Что вы делаете? — спросила я, и мой голос звучал чужим.
— Ищу носовые платки. У Никиты аллергия обострилась.
— С телефоном?
— А это... я просто... — она замялась, но взгляд остался наглым. — Я мать, я имею право знать, что происходит в жизни моего сына.
Вечером я рассказала об этом Никите. Он посмотрел на меня с холодной усталостью — так смотрят на назойливую муху:
— Ты не даёшь ей покоя. У тебя кто-то есть?
— Что?.. Ты серьёзно?!
Он не ответил. Просто ушёл в ванную и захлопнул дверь так, что задрожали стёкла. Я стояла в коридоре — чужая в собственной квартире.
***
— Почему ты не работаешь? — спросила меня подруга Маша как-то в кафе. У неё были усталые глаза, но живые. Она работала в PR-агентстве, всегда была занята, всегда куда-то спешила. И всегда казалась... настоящей.
— Никита не хочет. Он говорит, мужчина должен обеспечивать семью. Что я буду тратить время, силы… для чего? Мы не бедствуем.
— А свобода?
— Какая свобода, Маш?
И тут я поняла. Я давно её потеряла. Когда именно — не помню. Может, когда перестала встречаться с подругами ("Зачем тебе эти курицы?"). Может, когда отказалась от курсов английского ("Тебе же некуда его применить"). А может, когда начала спрашивать разрешения выйти в магазин вечером.
В тот вечер я заговорила об этом. Сердце колотилось так, будто я готовилась к прыжку с парашютом.
— Я думаю, мне стоит выйти на работу. Хоть на полдня. Я чувствую себя… бесполезной.
Он оторвался от телефона — еле-еле, как от наркотика — и пожал плечами:
— У тебя много свободного времени — ты уже начала придумывать глупости.
— Это не глупости. Я хочу развиваться, общаться, быть независимой…
— Ага. — Он усмехнулся, и эта усмешка была как пощёчина. — Сотрудничков на работе хочется, да?
Я онемела. Буквально. Слова застряли в горле, как кости.
А он продолжил, глядя в экран телефона:
— Только учти: если ты решишь уйти на работу — ты уходишь одна. Без поддержки. Без квартиры. Думай сама.
Я не спала до утра. Он — спал как убитый, похрапывая и бормоча что-то во сне. А я лежала, смотрела в потолок и думала: когда я перестала быть собой? Когда растворилась в чужих ожиданиях, страхах, подозрениях?
Думала о том, как три года назад я была другой. Работала в турагентстве, любила свою работу, смеялась с клиентами, планировала поездки. У меня были мечты, планы, амбиции. А теперь... теперь я боюсь купить новую помаду, потому что "дорого" и "для кого стараешься".
Утром я встала, приготовила завтрак и молча собрала его вещи. Аккуратно. Разложила в чемоданы — рубашки, костюмы, его любимые носки с совами. А потом села на кухне и позвонила юристу.
— Хочу подать на развод, — сказала я.
— Есть основания?
— Да. Я хочу жить.
Развод прошёл громко. Елена Павловна звонила каждый день и кричала в трубку, что я сломала жизнь её сыну. Что я предательница, меркантильная, неблагодарная...
— Он тебя любил! — орала она. — Обеспечивал, крышу над головой давал!
— Он меня душил, — отвечала я спокойно. — Медленно, но верно.
Никита молчал. Приходил на заседания угрюмый, не смотрел в глаза. Говорил только через адвоката. Требовал половину квартиры, хотя я считала, что квартира моя, так как 90% стоимости оплачено из наследства от бабушки.
А потом Елена Павловна прислала скрин из мессенджера. Где Никита писал другой женщине: "Когда разведусь, мы сразу съедемся. Она мне уже не интересна. Пустое место". И подписала — свято место пусто не бывает. Хотела видимо меня задеть, но большое ей спасибо за этот глупый поступок.
Скрин был датирован неделей до его обвинений в мою сторону. До его подозрений. До его угроз. Я смотрела на это сообщение и смеялась. Впервые за долгое время — смеялась искренне. Потому что поняла: я не сошла с ума. Я была права. Весь этот театр, все подозрения, все обвинения — просто попытка переложить вину на меня. А скрин отличное доказательство в суде о его измене.
Я выиграла дело. Квартира осталась мне. Он съехал к своей новой пассии — той самой, которой писал о разводе. Мать звонила ещё пару месяцев — потом замолчала, наверное, нашла новую жертву для своей заботы.
А я... пошла в агентство. То самое, где работала раньше. Директор встретил меня как старого друга:
— Катя! Как дела? Хочешь вернуться?
Я стала работать. Сначала — со страхом. Сжавшись. Как будто всё ещё ждала — кто-то схватит за плечо и скажет: "Ты не имеешь права".
Но никто не схватил. Напротив — улыбались, благодарили. Клиенты радовались путёвкам, которые я для них подбирала. Коллеги звали посидеть вечером в баре. Директор предложил повышение.
Прошло полгода. Я живу в той же квартире. Только теперь — она моя. Со мной кошка — рыжая, наглая, которую я подобрала у подъезда. И тишина. И утро — без подозрений. Без проверок. Без обвинений.
Я просыпаюсь, когда хочу. Пью кофе из красивой чашки. Покупаю духи, которые мне нравятся. Встречаюсь с подругами. Изучаю английский. Планирую поездку в Италию — одна, для себя.
Читайте также:
Пишите комментарии 👇 Ставьте лайки 👍 Подписывайтесь!