Когда батюшка Епифаний потерял дар речи, зрения и вообще способность самостоятельно поворачиваться с боку на бок, никто особо не удивился.
Потому что к тому моменту он успел навесить столько отлучений от Причастия, что даже сам перестал помнить, кто у него с допуском, а кто с вечной блокировкой.
Говорили, что всё началось, когда он читал Евангелие в притворе и с каждым стихом косился:
— Ага, это про Пелагею... И это про неё... Вот ведь!
И всё бы ничего, да только внезапно тьма окутала глаза его, уши заложило, и даже кости в руках свело. Он грохнулся на лавку, потерял речь, подвижность и всякое желание рассуждать о духовном.
Так и лежал девять лет. Ни «Аминь», ни «Господи помилуй», только тихое: «ммм...»
Родня его уже почти сжилась с мыслью, что он теперь так и будет жить при храме в горизонтальном состоянии, как древняя икона, только с бородой и вязаным пледом.
Но потом до них дошёл слух, что в горах живёт некий старец Симеон, столпник и святой, с длинной бородой, голосом как колокол, и способностью различать грех даже в помысле о селёдке в пост.
Родные взяли Епифания под мышки, положили в телегу, подпихнули подушками и повезли в горы.
Телега поскрипывает, батюшка ворчит из-под одеяла, мол, зря тащите, я уже привык.
Не доезжая, устали. Легли отдохнуть у сосны.
А тем временем святому Симеону пришло знание свыше. Не через гром, не через голубя. А просто понял он, как прозревают только те, кто постится строго и не ест лукавых огурцов. Позвал ученика своего:
— Афанасий! Возьми святую воду, иди к сосне у дороги. Там батюшка лежит. Скажи ему: «Грешный Симеон велел встать, идти самому, хватит разлеживаться». И окропи.
Афанасий пошёл, нашёл. Говорит:
— Во имя Господа Иисуса Христа, встань и оставь одр твой.
Батюшка вдруг зашевелился, глянул, вдохнул и выдал с облегчением:
— Уф! Как будто всю службу отсидел на деревянной скамейке.
Пришёл он к Симеону, плачет, крестится, кается. А тот говорит:
— Видишь, как тебе пошло на пользу полежать. Это не болезнь была — это перерыв на осознание. Ведь ты в алтаре стоял как в бане: без страха, без благоговения, судачил, верил слухам, и верующих за это от Причастия отлучал.
Ты не судья, а пастырь. А пастырь должен не отлучать, а спасать.
Батюшка покраснел, как маков цвет.
— Прости, отче, увлёкся...
— Вот и иди теперь, — говорит Симеон, — и тех, кого опечалил, помяни. Разреши. Как тебе Бог милость явил, так и ты яви. Аминь.
И пошёл батюшка назад уже на своих ногах, без телеги. Говорят, потом стал строгий, но добрый. Сплетни пропускал мимо, на службе плакал и никого без благословения не отлучал.
Даже Евлампию, которая пела фальшиво, но от души.
© Ольга Sеребр_ова