Боль была тупой, всепроникающей, как ржавый гвоздь, вбитый в основание позвоночника. Слава едва дотащился до своей хрущевки, опираясь на косяк двери ключами. Объект, проклятый ТЦ на окраине, остался позади вместе с визгом "скорой" и перекошенным лицом прораба. "Компрессионный перелом", – процедил врач. Не работа – инвалидность. И главное – домой, к Лере, в три часа дня, когда должен был быть на другом конце города.
Первое, что ударило в прихожей – запах. Не их обычная смесь дешевого освежителя "Хвоя" и борща. А тяжелый, сладковато-терпкий дух коньяка. Дешевого. "Звездочка", кажется. Он его терпеть не мог. Лера – тоже. "Отдает паленкой", – воротила нос.
Тишина стояла густая, неестественная. Не звука телевизора, не шума воды. Слава сбросил рваную спецовку, почувствовав, как боль рванула по нервам, и потащился в кухню. Пусто. На столе – два грязных стакана. В одном – мутный осадок, на краю – отпечаток губной помады. Алый. Не ее обычный оттенок. Лера предпочитала бледные тона.
Он стоял, опершись о дверной косяк, и чувствовал, как холодный пот выступает на лбу не только от боли. Интуиция, та самая, что спасала его на высоте, когда балка начинала скрипеть не так, резанула нутро. Повернулся, пошел в спальню. Беспорядок. Одеяло сбито на пол, простыня съехала, обнажив голый матрас. На тумбочке – пустая пачка его сигарет. Он не курил в спальне. Никогда.
Тошнота подкатила комом к горлу. Он еле дошел до ванной, чтобы сполоснуть лицо. Включил свет. И замер. Урна с мусором не была вынесена. Верхняя часть пластикового мешка была закручена, но из-под складок выглядывал кончик… резины. Прозрачной, скользкой, свернутой в мутное колечко. Использованный презерватив.
Слава не помнил, как оказался на коленях. Рука сама потянулась, отогнула край пакета. Да, он был еще свежий. Очень свежий. Время словно сжалось в точку. Боль в спине исчезла, замещенная ледяным огнем, который разлился по жилам. Он услышал, как скрипнула входная дверь – легкие, торопливые шаги. Лера.
Он поднялся, опираясь о раковину, лицо в зеркале было землистым, с безумными глазами. Вышел в коридор. Она скидывала сапоги, лицо раскрасневшееся, дыхание частое. Увидев его – остолбенела. Румянец сбежал, оставив мертвенную бледность.
– Слав… а ты… как… ты же на объекте? – голос дрожал фальшиво.
Он не ответил. Прошел мимо нее в гостиную, тяжело опустился на диван. Смотрел на нее. Молчал. Тишина давила, как свинец. Она заерзала под его взглядом.
– Я… забегала домой на минуту… Коллега, Оля, зашла… выпили по стопке… У нее… проблемы… – слова лились пулеметной очередью, пустые, как шелуха.
Слава медленно поднял руку, показал пальцем в сторону ванной.
– Оля? – его голос прозвучал хрипло, чужим. – Оля оставила это в нашей урне? Со своей жидкостью? И эта помада, с чего это вдруг? – он кивнул на стаканы в кухне.
Лера вскрикнула, как подкошенная.
– Нет! Это не… Я не… Он… – она задохнулась, поняв ловушку.
– Он? – Слава наклонился вперед, суставы пальцев побелели, сжимая край дивана. – Кто Он, Лера? Кто приходил в мой дом, пил коньяк, трахал мою жену в моей кровати и бросил это в моё ведро?! – Голос сорвался на рев, эхом отозвавшись в маленькой квартирке.
Она зарыдала, прижав руки к лицу.
– Вадик… Таксист Вадик… Он… он подвез… потом зашел… я не хотела… он насильно…
– НАСИЛЬНО?! – Слава вскочил, забыв про боль. Больше не было боли. Был только белый, каленый гнев. Он схватил ее за подбородок, заставил поднять голову. – Насильно? А помаду на губы он тебе насильно намазал? Коньяк насильно в глотку лил? Штаны насильно снял? РЕЗИНКУ НАСИЛЬНО ВЫКИНУЛ В УРНУ?! Говори, быстро!
Она вырвалась, отпрянула к стене, всхлипывая.
– Он просто… веселый… не то что ты… вечно уставший… больной…
Слова "больной" прозвучали как последний гвоздь. Слава развернулся, пошел на кухню. Открыл ящик с инструментами. Вытащил тяжелую монтировку, оставшуюся после ремонта. Вес холодного металла в руке был успокаивающим. Он набрал номер на ее телефоне, который валялся на столе. Вызов. Гудки. Потом – сиплый, знакомый голос:
– Лер? Чего звонишь?
Слава поднес трубку ко рту. Голос был тихим, ровным, страшным.
– Вадик. Это Слава. Лера у меня. Рассказала, как ты ее "подвез". И "развеселил". Жду тебя. Гаражный кооп. Через час. Не приедешь – найду. И тогда будет хуже. Понял, таксист?
На том конце – тяжелое молчание, потом отрывистое:
– Слав, ну это… не надо… я сейчас клиента…
– Час, – бросил Слава и бросил трубку.
Он не смотрел на Леру. Прошел мимо, схватил в прихожей старый рюкзак. Начал кидать туда ее вещи, что попадались под руку: халат, расческу, тюбик крема. Действовал методично, как закручивает гайки. Боль вернулась, но теперь она была фоном, далеким гулом.
– Что ты делаешь?! – закричала Лера, кинувшись к нему.
Он оттолкнул ее легко, как перышко. Она упала на пол.
– Собираю твои шмотки. Поедешь к своему "веселому". В такси. На его машине. Пока она еще цела.
Через сорок минут он сидел на ящике в углу гаражного кооператива. Холодный ветер гулял между ржавыми воротами. Монтировка лежала поперек колен. Вадик приехал. Вылез из старой Kia Rio, оглядываясь. Увидел Славу – поморщился, попытался улыбнуться.
– Ну, Слав, послушай…
Слава встал. Медленно. Боль пронзила спину, но он ее загнал вглубь. Подошел. Вадик был выше, шире в плечах. Но в глазах – трусливый блеск.
– Лера не то сказала… это не так… она сама…
Слава не стал слушать. Молниеносный удар монтировкой по колену. Тупой, костный хруст. Вадик взвыл, рухнул на асфальт, хватаясь за ногу. Слава наклонился, схватил его за волосы, потащил к помойке у забора. Там валялись промасленные тряпки, битое стекло. Он достал из кармана куртки прозрачный пакетик. Тот самый, из ванной.
– Это твое? – прошипел он, тыча пакетом в лицо Вадику. – Твоя жидкось? Нюхай! Нюхай, что оставил в моем доме!
Вадик, корчась от боли и отвращения, выл, отворачиваясь. Слава бросил пакет ему на грудь. Достал канистру с бензином, которую припас. Полил салон Kia Rio. Бензин хлестал струей, разъедая запахом гаража. Вадик пытался ползти, что-то кричал. Слава чиркнул зажигалкой. Маленькое пламя прыгнуло на пропитанную ткань сиденья. Огонь вспыхнул с сухим треском, жадно потянувшись вверх.
Он не стал смотреть. Развернулся, пошел домой. Шагал через боль, через ледяной ветер. Лера сидела в прихожей на чемодане, дрожала. Увидела его – вскрикнула. Он прошел мимо, в спальню. Схватил их общее одеяло, простыни. Вытащил на балкон. Третий этаж. Внизу – грязный, замерзший сугроб. Метнул туда одеяло, потом подушки. Пух полетел белыми хлопьями, смешиваясь со снегом.
– Вали, – сказал он, не глядя на нее. Голос был усталым, пустым. – К своему калеке. Пока он не сгорел. Или пока я не передумал.
Она что-то бормотала что не хочет уходить от него, умоляла о прощении. Он повернулся. В глазах не было ни ярости, ни ненависти. Только ледяное презрение.
– Что?– тихо переспросил он. — Собирайся, сука. Или полетишь следом за подушками.
Она ушла. Тащила чемодан по лестнице, спотыкаясь. Слава стоял у окна, смотрел, как ее фигурка, маленькая и жалкая, бредет по снежной целине между гаражами. В руке он сжимал зажигалку. Не свою. Вадикову. Оставленную на тумбочке. Он щелкнул ею раз, другой. Маленькое пламя. Потом швырнул в мусорное ведро.
Достал из холодильника банку дешевого пива. Открыл. Гулко хлебнул. На улице, за гаражами, поднимался черный столб дыма от сгоревшего такси. Запах гари смешивался с холодом, проникая в квартиру. Он сделал еще глоток. Боль в спине вернулась, тупая и навязчивая. Но в доме было тихо. Только часы тикали. И больше не пахло чужим коньяком. Или чужим потом. Только холодом, гарью и пивом. Он допил. Раздавил банку. Выбросил. И пошел за шваброй. Нужно было вымыть дом.
Мой телеграмм без цензуры⬇️
Подборка других историй⬇️
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍