Июнь 1941: первые дни войны и надежды
Ленинградское лето 1941 года начиналось безмятежно. Шестилетняя Маша Варламова вместе с мамой и братом жили на даче под Гатчиной – играли в саду, гуляли по Павловскому парку, ждали приезда отца на выходные.
22 июня семья неожиданно узнала о войне. Отец, врач-психиатр, служивший в Ленинграде, приехал только 28 июня, прямо на Машин седьмой день рождения. Он старался приободрить семью: "Да, война началась, но в Ленинграде всё спокойно… Не волнуйтесь, всё будет хорошо", – успокоил он жену и детей.
В те дни многие ленинградцы верили, что война скоро закончится победой – месяц-другой, не больше.
Однако уже в июле оптимизм сменился тревогой. Фронт стремительно приближался к Ленинградской области. Семье Варламовых пришлось спешно вернуться в город одним из последних поездов из Гатчины 16 июля 1941 года.
Почти сразу в Ленинграде ввели продуктовые карточки – с 18 июля 1941 года без них нельзя было купить даже хлеб. С каждым месяцем нормы выдачи снижались: если в сентябре рабочим полагалось 500 г хлеба в день, то иждивенцам и детям – всего 200–250 г, а к концу ноября – уже лишь 125 граммов. Это был крохотный кусочек, тонкий как ладонь, да и сам хлеб делали с примесями – в муку добавляли целлюлозу, жмых, даже древесные опилки для веса.
Несмотря на это, в первые недели войны жизнь в городе продолжалась почти нормально. Мама водила Машу с братом обедать в столовую на Литейном проспекте – там можно было недорого поесть и сберечь дома немного продуктов. Летом ещё работали кинотеатры, люди гуляли по Невскому. Но вскоре Ленинград содрогнулся от первых бомбёжек.
Осень 1941: бомбы и холодное дыхание блокады
8 сентября 1941 года вражеские армии замкнули блокадное кольцо вокруг Ленинграда. В тот же день массированным авианалётом немцы уничтожили Бадаевские продовольственные склады – город лишился значительной части запасов продовольствия. Школы так и не открылись 1 сентября: семилетняя Маша не пошла в первый класс, её брат – в четвёртый. Начались обстрелы пригородов, а затем и самого города.
Налёты участились к осени. Каждый вечер гудели тревожные сирены. "Страшно было безумно", – вспоминала М.Н. Варламова.
По приказу властей жители оборудовали укрытия прямо во дворах. Во дворе их дома на Кирочной улице бомбоубежище устроили в подвале второго корпуса, в глубине двора-колодца. Маленькая Маша и её брат знали путь до убежища – мама сама отводила их туда при каждой тревоге.
А потом мать поднималась на крышу дежурить. По всему городу были созданы добровольческие отряды для борьбы с зажигательными бомбами. Варламова-старшая вместе с другими жильцами днём носила ведра с песком на чердак, а ночью тушила горящие "зажигалки", чтобы спасти дом от пожара.
Дети сначала воспринимали всё как игру в войну, но очень скоро игры сменились ужасом. Бомбы сбрасывали несколько раз за ночь – стоило людям выйти из укрытия и лечь на постель, как вновь начиналась тревога. Взрывы сотрясали землю; казалось, вот-вот рухнет собственный дом.
Ночевать дома стало слишком опасно. Семья почти перебралась жить в холодное бомбоубежище. "Мы перестали бояться тревог, перестали бояться покойников… Боялись только потерять друг друга", – говорила Мария Николаевна.
Люди в блокадном Ленинграде быстро сплотились перед лицом беды. Например, соседние семьи, чьи окна выходили во двор, впускали к себе на ночь жителей из парадных, где было небезопасно – спали все вместе на полу, чтобы при сигнале тревоги сразу бежать в убежище.
Утром жители выходили на улицы и видели страшные картины разрушений. Маша своими глазами видела, как из-под обломков домов выкапывали тела погибших людей – иногда удавалось найти выживших, седых от ужаса детей. Её мама, как и многие женщины, сразу после бомбёжек спешила помочь пострадавшим.
Голод и холод приближались: к концу осени 1941-го ситуация стала катастрофической. Москва не успела вовремя помочь осаждённому городу – блокада застала всех врасплох.
Зима 1941–1942: блокадные будни – голод, смерть и надежда
Самым тяжёлым испытанием для ленинградцев стала первая блокадная зима. В городе не работало отопление, водопровод и канализация. Морозы за –30 °C, жесточайший дефицит еды и топлива – всё это обрушилось на оставшихся жителей.
Тысячи обессиленных людей умирали каждый день от голода и холода. По официальным данным, только за ту зиму погибло около 800 тысяч человек – больше, чем успели эвакуировать из города до блокады.
Семья Варламовых тоже голодала. Оставшись без регулярного питания, дети Маша и Алёша быстро превратились в исхудавшие тени. Каждый день мама отоваривала хлебные карточки – стояла ночами в очереди в булочную напротив дома, чтобы получить суточную пайку.
Хлеба выдавали ничтожно мало, и он был настолько чёрствым и тяжёлым, что его приходилось пилить ножом. Мама делила кусочки на крошечные дозы и растягивала их на весь день. Варламовы, как и многие, пытались хоть чем-то утолить голод. Ели всё съедобное: варили столярный клей, собирали пищевые отбросы.
"Мы были голодные, но делать нечего – есть хотелось, деваться некуда", – вспоминала Маша.
Особенно страдали мужчины – от истощения они погибали быстрее женщин. Отец семейства, Николай Васильевич, оставался работать врачом в госпитале при Бехтеревском институте и не мог жить дома.
К январю 1942 года он совершенно ослаб. Больной воспалением лёгких, цингой и дистрофией, он умер во сне 25 февраля 1942 года в больнице. Мама сообщила детям горестную новость, вернувшись с очередного похода в госпиталь. Так Маша в семь лет пережила смерть отца.
К этому времени в блокадном Ленинграде почти у каждого кто-то умер.
В семье Машиной подруги Тани (Татки) трагедия произошла одна за другой. 25 января 1942 года умер от голода их близкий друг, писатель Борис Михайлович Энгельгардт – Танин отец. Он отдавал все скудные продукты дочери и сам истощал до смерти. Мама Варламова ходила навещать их семью, чем могла помогала. Но 6 февраля 1942 года не стало и Таниной мамы Лидии – она тоже не выжила.
8-летняя Таня осталась круглой сиротой, и Варламова-старшая без колебаний удочерила её. С тех пор в маленькой комнатке Варламовых стало трое детей – двое родных и приёмная. Несмотря на то что самим еды не хватало, люди пытались выручать друг друга до последнего. Мама Маши говорила: «Погибать – так всем вместе. Сиротами детей не оставлю».
Чтобы как-то поддержать детей, мама искала любые возможности добыть лишнюю ложку еды. Помогала даже творческая профессия погибшего дяди Бори: он состоял в Союзе писателей, где блокадникам выдавали раз в день бесплатный обед.
Варламовы выработали целый ритуал – всей семьёй ходили за этим пайком. Конечно, супа давали лишь на одного, но дома его делили на пятерых. В Ленинградском союзе писателей работали сердобольные люди – там их подкармливали, могли даже налить детям кружку горячего чая, на вес золота в осаждённом городе. Так, писатель Карасёв, по воспоминаниям, угощал маленькую Машу чаем, которого у них дома вообще не было.
Каждый день в осаде приносил новые испытания. От голода люди теряли человеческий облик и нравственные ориентиры. Случаи каннибализма уже не были редкостью – от отчаяния некоторые доходили и до этого. "Если люди ели людей, то что говорить о животных?" – горько шутила Мария Николаевна.
В ту страшную зиму пропали почти все кошки и голуби в городе. Семья Варламовых старалась выжить без мяса – мама оберегла детей от крайностей, и они никого не съели. Но однажды пропал их любимый кот Васька. Выяснилось, что соседка по коммуналке Вера поймала и приготовила их кота себе на обед. Дети были в ужасе. По этому поводу даже сочинили горькую частушку:
"Васька съел чижа, а по его примеру,
Ничем не дорожа, Ваську съела Вера".
После этого случая мама старалась не выпускать детей одних: вокруг хватало опасностей.
Тем временем в городе начался настоящий мор. Люди умирали не только в больницах – многие тихо угасали прямо в своих квартирах. Весной 1942-го власти организовали поквартирные обходы, чтобы выявить выживших. Мария Николаевна вспоминала, что в их доме при проверке обнаружили множество тел – измученные жители зачастую скрывали смерть родных, чтобы не отбирать лишний хлебный паёк.
На улице стояли такие морозы, что трупы не разлагались – "да там и разлагаться-то особо нечему было: кожа да кости". Мама Маши добровольно вошла в состав дворовой бригады по вывозу умерших.
Маленькая, хрупкая женщина вместе с другими ходила по подъездам, поднимала окоченевшие тела на носилки и отвозила их на санях к общим могилам. Блокадников хоронили без гробов и почестей – тысячи людей лежат теперь в братских могилах на Пискарёвском и Охтинском кладбищах. Маша понимала: мама делает это через силу, отдав последние слёзы и страх ещё в начале зимы.
Весной пришла новая беда – эпидемии. Когда потеплело, во дворах начал таять многомесячный лёд, перемешанный с нечистотами: всю зиму жители выливали помои и содержимое ночных вёдер прямо на улицу, ведь канализация не работала. Теперь это грозило вспышками дизентерии и тифа.
Жители из последних сил взялись за расчистку дворов. Даже дети, шатаясь от слабости, помогали взрослым: Маша с братом скалывали ломиками грязный лёд, сгребали его на носилки, а затем вместе с матерью отвозили эту смерзшуюся массу подальше от дома.
Работали медленно, шаг за шагом, но к концу апреля дворы удалось очистить. Эта принудительная трудотерапия даже помогла многим выжить – люди отвлекались от своего горя и боли, крутясь в ежедневных хлопотах за общую жизнь.
Лучики надежды: ёлка в блокаду и огороды на улицах
Даже в самое тёмное время ленинградцы не теряли надежды. Власти старались поддержать дух горожан, особенно детей.
В начале января 1942 года в городе случилось маленькое чудо – для ослабевших блокадных ребят организовали новогоднюю ёлку. Маша с братом попали на представление в кукольном театре на Бассейной улице.
Там был Дед Мороз и Снегурочка, ребят угощали пирожными, поили сладким чаем – от всего этого дети отвыкли за полгода блокады. Каждому ребёнку подарили по новогоднему подарку, привезённому с Большой земли по Ладожской дороге жизни.
В Машин пакунок положили несколько печений и один маленький мандарин – настоящий оранжевый сокровенный фрукт, которого никто не видел с довоенных времён. Девочка была в восторге. Казалось, раз город сумел устроить праздник, значит, страшное время вот-вот закончится. "Нам казалось, что война уже кончается, раз уж мы получили такие подарки", – вспоминала Маша.
Однако до конца блокады было ещё далеко. За окном всё так же гудели по ночам немецкие самолёты, вдалеке грохотал фронт. Весной 1942 года ленинградцы истощили все запасы продовольствия. Тогда городские власти приняли смелое решение: превратить городские парки и скверы в огороды.
Уже в феврале Ленсовет распорядился готовить почву, а когда сошёл снег, жители взялись за лопаты. В знаменитом Летнем саду, на Марсовом поле, на бульварах по Фурштатской улице появились ровные грядки. Посадочным материалом тоже снабдили из центра – по Дороге жизни сумели доставить семена овощей.
Мама Маши с весны выходила на эти импровизированные городские поля – копать землю, сажать картошку, морковь, свёклу. Чуть окрепнув, присоединились и дети: школьников организованно водили помогать пропалывать всходы. В июне Маша полола грядки морковки вместе с другими ребятами.
Свежая зелень стала спасением от цинги. Когда появились первые листочки съедобных растений, истосковавшиеся дети срывали их и жевали прямо на месте.
"Нам казалось, что это вообще верх блаженства", – вспоминала Мария Николаевна. Высадили даже горох, который быстро давал зелень. В Союзе писателей детям раздали целую охапку молодой гороховой ботвы – никто не стал ждать, пока вырастут стручки, всю сочную зелень тут же перемололи и съели. Любой витамин был на вес золота, и эта зелень буквально спасала жизни.
Летом блокадники открыли для себя еще один источник пищи – грибы. В тёплые июньские дни во дворах Ленинграда неожиданно начали расти шампиньоны. Для детей это стало увлекательной охотой.
"У нас была работа – каждое утро просыпались и смотрели, появилась ли где-нибудь новая грибная шляпка", – рассказывала Варламова. Маша с братом устраивали целые соревнования, кто первым заметит и сорвёт гриб, хотя бежать наперегонки на ватных ногах было непросто. Зато радости находка приносила немало – лесные дары разнообразили скудный рацион.
Постепенно жизнь в городе чуть стабилизировалась. По Ладожскому озеру круглый год – летом на баржах, зимой по льду – начала поступать продовольственная помощь. С января 1942 года нормы хлеба стали понемногу увеличивать.
Весной в Ленинграде заработали электростанции, дали долгожданный ток и воду в водопроводе. После многих месяцев люди смогли помыться в тёплой воде – это было поистине великое счастье. Конечно, повсеместно вспыхивали вши, от которых страдали ослабленные жители. Мама Маши буквально травила паразитов керосином, вычёсывала детей часами – другого способа не было.
Летом открылись бани и санитарные пункты, где каждого проходящего эвакуацию тщательно обрабатывали от грязи и вшей.
В конце концов даже школы возобновили занятия. Уже в марте 1942 года учителя обошли дома и позвали детей обратно учиться. Сначала уроки были больше похожи на трудовые занятия – никаких учебников, только посильная работа на благо города. Ослабевшие ребята очищали улицы от снега, размораживали трамвайные пути, на которых с декабря застряли вагоны.
Когда растаял лёд, Маша вместе с другими учениками отскребала рельсы от наледи, чтобы пустить городской транспорт. К началу лета в школьных классах вставили выбитые стёкла фанерой, навели порядок. И хотя толком учиться дети ещё не могли – голод и пережитое сказались на способности концентрироваться, сами по себе эти маленькие шаги к нормальной жизни давали надежду.
Даже вой сирен теперь пугал меньше. "То, что они хотели разбомбить – уже разбомбили", – горько шутили ленинградцы. Город лежал в руинах. На улицах зияли развалины домов.
В сентябре 1941-го сильным пожаром горел купол Исаакиевского собора. В ноябре бомбы разрушили городской зоопарк – дети переживали, что случилось с любимой слонихой Бетти. Маша помнила, как они с братом выбежали на улицу между налётами и увидели зарево над зоопарком. «Смотрите, горит там, где зоопарк!» – воскликнул Алёша. Позже они узнали, что слониха погибла от обстрела. Эти картины навсегда остались в памяти блокадных детей.
Июль 1942: побег из блокады
Летом 1942 года, пережив самые страшные месяцы, семья Варламовых наконец получила шанс на спасение. Оставаться в Ленинграде с тремя детьми становилось всё опаснее, и московские родственники решили во что бы то ни стало вызволить их из блокадного города.
Мария Николаевна Ермолова, прабабушка Маши, была известной дореволюционной актрисой, и её имя помогло достучаться до верховной власти. В Москве родные собрали целую делегацию из знаменитых актрис (А.А. Яблочкина, Е.Д. Турчанинова и др.), которые пошли на приём к Михаилу Калинину – председателю Президиума Верховного Совета.
Наверху прониклись судьбой семьи потомственной актрисы. Вскоре в Ленинград пришла телеграмма, подписанная самим наркомом Молотовым: "Прошу помочь семье Зелениной. Молотов". (Зелениными была девичья фамилия мамы Маши.)
В тот же день к Варламовым домой явились сотрудники Ленсовета и НКВД – проверить, кто они и действительно ли ещё живы. Убедившись, чиновники сообщили: "Будьте готовы в любой момент. Предупредить заранее не сможем. Брать с собой ничего нельзя – только вас и троих детей вывезем".
Подготовка к эвакуации шла в тайне ото всех. В коммунальной квартире Варламовых никто не знал, что им предстоит уехать. С начала июня мама с детьми перебрались в пустующую большую комнату – там было просторнее и светлее.
Семья прибралась, заколотила окна фанерой – хотя бы немного укрыться от осколков. Каждую ночь в июле дети ложились спать в самой тёплой одежде, какие только были.
По совету мамы Маша, Алёша и Таня надевали сразу по две фуфайки, тёплые штаны, шубы и валенки – ведь когда придут за ними, времени на сборы не будет. Да и на самолёте (если повезёт лететь) будет холодно. Дети засыпали в обнимку, не зная, что принесёт завтрашний день, но надеясь на чудо.
22 июля 1942 года поздно вечером за ними действительно приехали. Во дворе дома на Кирочной остановился военный автомобиль – американский джип-вездеход "Виллис". Маме коротко сообщили: "Время пришло".
Варламовы взяли только самое ценное – документы, фотографии и блокадные дневники, – и покинули свой дом. Машу, Таню и Алёшу посадили на заднее сиденье, мать – рядом с шофёром. Через несколько минут машина уже мчалась по ночному Ленинграду к окраине города. Девочка притихла: всё происходило так быстро, словно во сне.
Джип доставил их на небольшой аэродром в районе посёлка Хвойное под Ленинградом. Это была импровизированная взлётная площадка, откуда военные самолёты увозили важных пассажиров и грузы. Семью тут же провели к ожидавшему самолёту. Военный транспортный "Дуглас" уже готовился к вылету.
Маму и детей усадили на холодные металлические скамьи вдоль борта. В шуме двигателя Маша не сразу поняла, что рядом находится кто-то ещё из пассажиров. Как выяснилось позже, вместе с ними летел высокопоставленный чиновник – Алексей Попков, секретарь Ленгорисполкома, курировавший продовольствие. Вероятно, под его ответственность и вывезли семью из блокадного города.
Самолёт набрал высоту и лёг на курс к Москве. Поначалу всё было спокойно – внизу темнели леса Ленинградской области. Дети, притулившись друг к другу, задремали. Но внезапно вокруг вспыхнули разрывы – самолёт попал под обстрел. Где-то с земли били зенитки, и пилоту пришлось маневрировать.
Машу разбудил резкий рывок: транспортный "Дуглас» круто уходил от опасной зоны. В кабине раздались встревоженные голоса. Попков выглянул в иллюминатор и нахмурился. Один из лётчиков подошёл к пассажирам: "Будьте спокойны, всё выдержим!" – крикнул он через грохот двигателя. – "Это мы сейчас проверим, как у нас стрелок работает", – добавил он с улыбкой.
Только тут Маша заметила у открытого борта самолёта советского стрелка с пулемётом. Тот уже вовсю отстреливался по врагу. Девочка испуганно зажмурилась и прижалась к маме. Ей стало страшно, что их спасение оборвётся в любой момент, не успев начаться.
Однако опытный экипаж сумел увести машину от атаки. Через несколько мучительно долгих минут обстрел прекратился. Самолёт продолжил полёт на предельной скорости и вскоре пересёк линию фронта. Маша затаила дыхание и попыталась рассмотреть в высоте первые огни свободной земли.
Через два часа полёта, глубокой ночью, самолёт приземлился в Москве на аэродроме Ходынка (район нынешней станции метро "Аэропорт"). Блокадное детство Марии Варламовой осталось позади.
После блокады: новая жизнь и долгожданное детство
Для Маши Варламовой война фактически закончилась в тот июльский день 1942 года. Позже она говорила, что 22 июля 1942 стало для неё вторым днём рождения.
В Москве не было ни бомбёжек, ни голода – после пережитого это казалось раем. Самым трудным оказалось… научиться жить по-обычному. "Нас нужно было заново приучать есть", вспоминала Мария Николаевна.
В московском тылу дети впервые за много месяцев увидели белый хлеб – мягкий, пушистый. Сначала они даже боялись его есть, не веря, что можно вдоволь насытиться. Мама строго дозировала еду: она знала, что опасно сразу давать истощённому организму много пищи – в Ленинграде бывали случаи, когда люди объедались и умирали.
Постепенно дети окрепли, отоспались в тишине и тепле. С сентября 1942 года Маша, наконец, пошла в первый класс московской школы, брат продолжил учёбу в четвертом, а приёмная сестрёнка Таня – в третьем. Начиналась новая, спокойная жизнь.
Ещё один радостный шок ждал их по прибытии. Когда семья прилетела и выбралась из самолёта, мама осталась улаживать формальности в аэропорту, а детей отправила к родственникам. Старший брат хорошо помнил дорогу – каждое лето до войны они с родителями приезжали в Москву к родным.
Троица – 11-летний Алёша, 8-летняя Таня и 7-летняя Маша – прямо в тёплых меховых шубах (другой одежды не было) села в городском транспорте и доехала до Арбатской площади, где жила их тётя Аня.
Картина, которую увидели москвичи на улице летом 1942 года, была поразительной: среди июльской жары идут трое маленьких фигур в валенках и шубах, худых, бледных, с непропорционально большими глазами. На углу Арбатской площади, у кинотеатра, дети вдруг узнали родное лицо – тётя Аня, мамина сестра, как раз спешила на работу и случайно оказалась поблизости.
- Тётя! – хриплым радостным голосом закричал Алёша.
Женщина оглянулась и от неожиданности едва не выронила ноты, что несла под мышкой. К ней бежали трое детей, но какими же истощёнными и старческими они выглядели!
Потом тётя признавалась, что в первый миг не узнала племянников: "Смотрю - три маленьких старичка, кожа вся сморщенная…". Лишь когда Маша с восторгом бросилась ей на шею, тётя Анна поняла – дети спасены и наконец в безопасности.
Вскоре подъехала и мать – обессиленная, но счастливая. Родные обняли её и долго не отпускали. На глазах у всех были слёзы. Блокада осталась позади.
Варламовы начали новую жизнь в Москве. Мама быстро устроилась на работу – благодаря образованию и знанию языков её взяли в Библиотеку иностранной литературы. Дети пошли в школу и стали наверстывать пропущенные знания.
Поначалу Маше было необычно видеть вокруг сытых, розовощеких москвичей – она привыкла за полгода к измождённым лицам ленинградцев. Ещё долго они вздрагивали от громких звуков, прятали под подушку кусочек хлеба "на завтра" и не выпускали маму из поля зрения. Но постепенно раны начали заживать. Маленькая Мария росла и возвращалась к нормальному детству – тому самому, которое у неё отняла блокада.
Блокадное детство Марии Николаевны Варламовой – это история о невероятной стойкости и вере. Маленькая девочка прошла через голод, холод, бомбёжки и утрату близких, но смогла выжить. Она сохранила в сердце доброту, сострадание и благодарность своей храброй маме, которая, рискуя жизнью, спасала своих детей и чужих.
Спустя годы Мария Николаевна стала свидетелем истории и до конца жизни рассказывала о пережитом, чтобы новое поколение знало цену мира. Ее воспоминания – документально точные и в то же время проникновенные – заставляют нас буквально прожить вместе с ней каждый день блокадного детства и почувствовать, насколько хрупка жизнь и как бесценна надежда даже во тьме самых длинных ночей.
Дорогие читатели. Благодарю вас за внимание. Желаю всего самого хорошего и доброго. С уважением и любовью к вам.