Часть 18. Роман «Оборванное счастье».
... Я закрыл глаза и представил, как поднимаю самолёт в воздух. Впереди — только небо, бескрайнее и свободное. И я знал, что дойду до этого момента, чего бы мне это ни стоило...
Присяга
Конец сентября. Курс молодого бойца подходил к концу, и мы менялись на глазах — спины стали прямее, голоса тверже, движения чётче. Впереди ждал главный день — присяга.
— Завтра торжественный день, — объявил капитан Соловьёв на вечернем построении. — Начало вашей настоящей службы.
Мы стояли по стойке смирно, пропитываясь важностью момента.
— Кто ждёт родных? — спросил капитан.
Больше половины строя, включая меня, подняли руки.
— После церемонии получите увольнительные до 21:00. Можете показать родным город, но без происшествий. Ясно?
— Так точно, товарищ капитан! — рявкнули мы хором.
В казарме все готовились как к самому важному дню в жизни — начищали бляхи ремней, драили сапоги, подшивали свежие подворотнички. Волнение смешивалось с радостным предвкушением.
— Родители точно приедут? — спросил я у Кольки, орудуя щёткой над сапогами.
— Мать обещала, — он пожал плечами. — Отец на вахте, не сможет. А твои?
— Должны все быть, — я улыбнулся. — И родители, и Катя.
— Повезло тебе, — вздохнул Женя с соседней койки. — Девушка приедет. А моя Настя только через месяц сможет выбраться.
Мы трепались ещё долго, обсуждая завтрашний день, делясь планами на увольнение. В ту ночь я почти не спал — слишком много мыслей крутилось в голове. Вспоминал свою первую присягу, ещё в той, прошлой жизни. Тогда это был просто ритуал, через который нужно пройти. Сейчас всё воспринималось иначе — весомее, значительнее. Может, потому что я знал настоящую цену этих слов.
Утро выдалось холодноватым, но ясным — сентябрь решил порадовать хорошей погодой. Проснулись мы до подъёма — какой тут сон, когда такой день!
После завтрака была последняя, генеральная репетиция. Сержанты придирались к каждому движению.
— Чёткий шаг! Выше ногу! Держать равнение! — командовал Климов, гоняя нас по плацу.
Наконец, плац заполнился родителями и гостями. Я пытался разглядеть своих, но в строю это было непросто. Оркестр грянул марш, вынесли знамя училища — церемония началась.
Один за другим курсанты выходили из строя, подходили к столу, зачитывали текст присяги и ставили подпись. Я чувствовал, как внутри всё сжимается от волнения.
— Курсант Воронин!
Я сделал два шага вперёд, чётко повернулся и печатным шагом двинулся к столу. Взял в руки лист с текстом. На мгновение поднял глаза и увидел их — в третьем ряду стояли мама, отец и Катя. У мамы глаза на мокром месте, отец стоит с каменным лицом, только желваки ходят. А Катя смотрит так, что внутри всё переворачивается.
Я начал читать:
"Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю Присягу и торжественно клянусь: быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином. Строго хранить военную и государственную тайну..."
Слова звучали громко и твёрдо. В этот момент я понял, что присягаю не государству, не строю, а земле, на которой родился, людям, которых люблю. И эту клятву я собирался сдержать — как сдержал её в прошлой жизни.
Когда церемония закончилась, нас построили для прохождения торжественным маршем перед трибунами. Я чеканил шаг, чувствуя на себе взгляд Кати, и в этот момент был по-настоящему счастлив.
После построения нас отпустили, и я бросился искать своих. Они ждали у выхода с плаца. Мама кинулась обнимать меня, не скрывая слёз:
— Сынок! Какой красивый!
Отец сжал мою руку в своей — сухой, мозолистой:
— Гордимся тобой. Настоящим мужчиной стал.
А потом я увидел Катю. Она стояла чуть в стороне, в простом платье цвета осенней листвы. За эти недели она как будто повзрослела, стала ещё красивее.
— Привет, — сказал я, не находя других слов.
— Привет, товарищ курсант, — улыбнулась она, и в глазах блеснули слезинки.
Мы так и стояли, глядя друг на друга, пока мама не вмешалась:
— Что застыли? Пошли куда-нибудь посидим, поговорим по-человечески. У нас и подарки есть.
— Здесь недалеко кафе "Юность", — я опомнился. — Пойдёмте туда.
По пути я шёл рядом с Катей. Мы молчали, только руки иногда соприкасались, и от этих коротких прикосновений по телу пробегала дрожь.
— Возмужал, — тихо сказала она. — Даже ходишь по-другому.
— Военная выправка, — усмехнулся я. — Три недели маршировали до седьмого пота.
— Тебе идёт, — она посмотрела искоса. — Как будто всю жизнь в форме ходил.
"Если бы ты знала", — подумал я, но вслух ничего не сказал.
В кафе было немноголюдно — большинство курсантов увели родных показывать город. Мы заняли столик у окна.
— Ну, рассказывай, как служится? — спросил отец, когда нам принесли чай и бутерброды. — Командиры строгие?
— Нормально всё, — я пожал плечами. — Гоняют, конечно, но по делу. Учёба только началась.
— А на самолётах когда полетишь? — спросила мама с тревогой в голосе.
— Не скоро ещё, — успокоил я её. — Сначала теория, потом тренажёры. До реальных полётов месяцев восемь-девять.
— Ну и хорошо, — вздохнула она. — Успеешь подготовиться как следует.
— Мам, ты же знаешь, что это моя мечта, — я взял её за руку. — Всё будет хорошо.
— Знаю, сынок, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Потому и волнуюсь. Мечты они такие... иногда дорого обходятся.
— Ну что, подарки? — перевёл тему отец, доставая из портфеля коробку. — Держи, сын.
Внутри оказались часы — крепкие, надёжные "Командирские". Именно такие, о каких я мечтал.
— Спасибо, — я был по-настоящему тронут. — То, что нужно.
— У лётчика должны быть хорошие часы, — кивнул отец. — Дисциплина времени.
— А это от меня, — Катя протянула небольшой свёрток. — Ничего особенного...
В свёртке оказался шарф — тёплый, мягкий, синий с белыми полосками.
— Сама связала, — она смутилась. — В училище же холодно зимой.
Я провёл пальцами по мягкой шерсти, представляя, как она вечерами сидела и вязала его для меня, думая обо мне.
— Спасибо, — только и смог выговорить я. — Очень... очень дорогой подарок.
Мы просидели в кафе долго. Родители расспрашивали об училище, о быте, о занятиях. Катя рассказывала о своих первых неделях в университете.
— У нас пока больше картошки, чем учёбы, — смеялась она. — Всю прошлую неделю в колхозе были.
— Нас это тоже скоро ждёт, — кивнул я. — Осенний «картофельный десант» — традиция.
Потом мы бродили по городу. Я показывал им центральную площадь, парк, набережную. Отец интересовался самолётами, на которых нам предстояло летать, мама — бытовыми условиями. А Катя просто шла рядом, иногда беря меня за руку, и от этих прикосновений становилось тепло и спокойно.
К вечеру нужно было возвращаться в училище. Мы остановились у КПП.
— Пиши чаще, сынок, — мама обняла меня. — И береги себя.
— Обязательно, мам.
— Держись, сын, — отец крепко пожал руку. — Мы в тебя верим.
Они тактично отошли, давая нам с Катей попрощаться наедине.
— Я буду писать каждую неделю, — сказала она. — А ты отвечай, когда сможешь.
— Буду отвечать на каждое письмо, — пообещал я. — И ждать новых.
Мы стояли так близко, что я чувствовал тепло её дыхания. В эту минуту я вдруг понял, что именно она — главное, ради чего я вернулся в эту жизнь.
— Я люблю тебя, — тихо сказал я.
Её глаза расширились:
— Правда?
— Правда, — кивнул я. — Наверное, всегда любил, просто не понимал этого.
— И я тебя, — прошептала она. — Очень-очень.
Я наклонился и поцеловал её — легко, нежно. Вокруг шумел город, проходили люди, но для нас существовали только мы двое.
— Я буду ждать, — сказала она, когда мы отстранились друг от друга. — Сколько потребуется.
— Знаю, — я коснулся её щеки. — Поэтому и вернусь. Обязательно вернусь.
Она не могла знать, что эти слова имели для меня особый смысл — не просто обещание курсанта вернуться из училища, а клятва человека, получившего второй шанс и не собирающегося его упускать.
Дежурный по КПП уже поглядывал на часы — время увольнения подходило к концу.
— Мне пора, — я сжал её руки. — До встречи, Катя.
— До встречи, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я буду ждать.
Я повернулся и зашагал к КПП, чувствуя на спине их взгляды — мамы, отца и Кати. Трёх самых дорогих для меня людей.
В казарме было непривычно тихо — многие ещё не вернулись из увольнения. Я сел на койку, достал подаренные часы и шарф. Положил их рядом и долго смотрел — два символа, два талисмана. Часы от отца — символ долга, ответственности, дисциплины. Шарф от Кати — символ тепла, заботы, любви.
В прошлой жизни у меня было только первое. В этой я получил и то, и другое. И я знал, что не имею права все это потерять.
Я лёг на койку, глядя в потолок казармы, и думал о том, как удивительно всё сложилось. Я не просто вернулся назад во времени — я получил шанс прожить совершенно другую жизнь. Жизнь, в которой есть не только долг и служба, но и настоящая любовь.
Завтра начинались обычные занятия. Мы уже не были "салагами" на курсе молодого бойца — мы стали настоящими курсантами, принявшими присягу. Впереди был долгий путь к небу. Но теперь я точно знал, ради чего иду по этому пути. И это знание давало силы, которых у меня никогда не было в прошлой жизни...
Чтобы узнать что будет дальше, подписывайтесь на канал «Усталый пилот»
Продолжение 🔽
Все части здесь: 🔻
Моя книга на Литрес
Можно оформить Премиум подписку всего за 100 рублей и читать всё...
Понравился рассказ? Можно поблагодарить автора 👇👇👇👇👇👇👇