Средний Урал. Доперестроечное время. Стояло лето, раннее утро. Воздух еще прохладен, роса блестит. Я иду в свой сад дежурить по холодку. Мне немного за сорок, женщина крепкая, общительная, жизнь пока не отяготила до "страшной", но и девичья легкость уже не та.
Только перешла железнодорожный переезд, гул уходящего поезда еще в ушах, как навстречу – Зоя Захаровна. Баба в теле, что называется, пышущая жаром от спешки. Тащит два ведра, прикрытых огромными, уже привядшими лопухами. За плечами – набитый рюкзак, видимо, на автобус торопится. Волосы, крашенные в ядреную хну, выбились из-под косынки и липли к покрасневшему, широкому лицу с маленькими, заплывшими глазками. Картина знакомая – ах, эти наши женщины, вечно с грузом, вечно на износ! Невольно сочувствуешь.
Из вежливости, зная, что она из нашего же сада (хотя участок ее далек от моего), здороваюсь. А она! Сделала вдруг морду тяпкой, будто навозом пахнуло, даже не кивнула, проплыла мимо, будто я воздух. Обидно, да и странно. Поведение Зои Захаровны вскоре объяснили те женщины, с кем довелось дежурить в тот день.
Садоводство у нас большое – 104 участка, пятеро железных ворот. Обязанность дежурных – обходить по дорожке периметр. Иду в очередной обход с Марией Ивановной, женщиной пенсионного возраста, тихой и мудрой. Она и говорит, кивнув в сторону Зоиного участка:
– Иди-ка, для интереса, взгляни, что у Захаровны растет!
Перешагнула низенький заборчик – и обомлела. Сплошной ковер сорняков! Ни одной грядки, ни одного культурного ростка. Лишь свежевскопанная земля около большого куста – явно недавно прикопанного цветка. Ага, как раз тот, что пропал у моей соседки вчера! Ивановна, стоя у забора, тихо поясняла:
– Ее недавно на чужом участке видели. Огурцы в парнике рвала! А когда спросили – так, мол, сам хозяин просил парник открыть поутру. И совести – ни в одном глазу! А сама целыми днями у магазина овощи продает. Ну, не пойман – не вор, за руку ведь никто не ловил...
Тогда я лишь посочувствовала соседям. Но в тот же день испытала это на себе. Впервые в этом году посадила перец, выхаживала, лелеяла. Крупные экземпляры оставила, чтобы утром собрать. Прихожу – а на месте перцев торчат голые стебли. Сорваны подчистую, вместе с листьями. Вот оно, чувство обворованного человека: и горечь, и злость, и какая-то личная обида. Будто тебя не только обокрали, но еще и плюнули в душу.
В саду были правила для всех: плати взносы, дежурь, отрабатывай на субботниках. Все, кроме Зои Захаровны. Ей – закон не писан. Не платила, не дежурила, не работала. Дошло до того – отрезали ей водопроводные трубы в наказание. Думали, образумится. Ан нет! Умудрялась воду с чужих участков таскать. Когда председатель сада, мужчина солидный, Николай Петрович, проработавший полжизни машинистом локомотива, человек строгих правил и железной дисциплины, пришел к ней разбираться, потребовал ответа,
– А вот это видел?! – гаркнула она.
И, не долго думая, на глазах у изумленных соседей, подошедших на шум, скинула штаны! Повернулась к председателю голым задом, да еще и наклонилась! Николай Петрович остолбенел. Такой наглости, такого похабства за всю свою трудовую жизнь он не видывал. Не шпана какая-нибудь – женщина! Оторопел, покраснел, сглотнул ком в горле. Сказать не смог ничего, только испытал жгучий стыд за нее, плюнул с омерзением и ушел прочь. А мы, стоявшие поодаль, были в ужасе. Картина отвратительная, унизительная до глубины души. Это был уже не просто поступок, а плевок в лицо всему сообществу.
Хамство ее было природным, видимо. Жила она в пятиэтажке, в одном подъезде с моей подругой. И каждый день, вернувшись с "торговли" у магазина, Зоя Захаровна совершала свой вечерний "ритуал". Открывала настежь окно своей квартиры на первом этаже – прямо у входа в подъезд – и вываливалась в него по пояс. Полулежа, как разморенная богиня смуты. Полные, красные руки громоздились на подоконнике. И начиналось... Маленькие, глубоко посаженные глазки буравили каждого входящего или проходящего мимо. Не было соседа, кого бы эта крохоборка не облаяла. Придиралась ко всему: "Куда прешь? Чего несешь? Почему так смотришь? Шумно дышишь!" Любой повод был хорош, чтобы выплеснуть свою вечную злобу и неудовлетворенность миром.
Глядя на все это, невольно думалось: откуда в человеке столько злобы, наглости, такого презрения к другим? Наверное, корни в детстве. Помню, как наша мама (нас, детей, было шестеро) строго-настрого запрещала приносить домой чужие игрушки. "Чужое – не твое, и точка. Честь дороже". А для Зои Захаровны, похоже, не было ничего "чужого". И понятия "честь" – тоже. Ее мир был ограничен ее ненасытным хотением и злобой на всех, кто живет иначе. И голый зад стал ее последним, похабным аргументом в этом вечном, убогом противостоянии с целым миром.
***