Может ли быть общий предок у таких слов как ПРАВДА и СПРАВЕДЛИВОСТЬ? Да нет, откуда ему тут взяться?! Ну, действительно, произносишь вслух подряд несколько раз эти слова, вслушиваешься в звукоряд и поначалу не находишь примет родства. Но, что-то не позволяет согласиться с таким поверхностным суждением. Что ж – снова продолжаешь медленно врастяжку выговаривать слоги: ПРА – В - ДА, СПРА – ВЕД – ЛИ – ВОСТЬ, и вдруг откуда-то приходит озарение: конечно, вот оно, открылось таки - есть у этих слов общий корень ВЕД. Всплыла из глубины подсознания уверенность, что изначально понятие «правда» звучало в незапамятные времена как ПРАВЕДА; и открываются вдруг глубинные смыслы первых сакральных слов-понятий, восходящих к древнейшему своду знаний и установлений-законов, написанных на санскрите, называемом «Веды»; и становится понятным: ПРАВЕДА – это истина, а истиной может быть только то, что соответствует «Ведам»; СПРАВЕДЛИВЫ же только такие мысли и действа, когда они по ПРАВЕДЕ. Тут же вспоминается и религиозное понятие ПРАВЕДНИК; и приходит понимание, что это понятие, используемое в христианстве, воспринято от предшествующего ему язычества; и возрастом оно старше собственно христианских понятий на многие тысячелетия. В те древнейшие времена ПРАВЕДНИКАМИ, по всей видимости, считались люди, жившие по предписаниям ВЕД, и, примером своего жития, а где и словами из священной книги, несшие соплеменникам вразумление.
Как много может значить один единственный звук, мы убедились на примере выпавшего гласного «Е» в слове ПРАВДА. Такое же, если не большее значение может иметь изменение всего лишь одного звука в слове и соответствующей буквы при его написании. В качестве пояснения этой мысли давайте вспомним название одного старинного русского городка – Гороховец. Почему такое странное имя у города никто из местных горожан нам не объяснит. Вряд ли оно дано в честь растения семейства бобовых, тем более исторических данных о каких-то необыкновенных гороховых угодьях в окрестностях Гороховца не существует. Формальная этимология тоже не даёт ответа о сей загадке. Однако, стоит лишь заменить в середине звук «О» на фонетически достаточно близкий ему звук «А» и чуть по-иному написать новый звукоряд, как перед нами открывается многотысячелетняя языческая славянская древность.
И так был у нас – Гороховец, а получаем - ГОРА ХОВЕЦ. И вот уж напрашивается художественно-литературный сюжет из древнеславянской эпохи о священной горе Ховец.
СВЯЩЕННАЯ ГОРА ХОВЕЦ
Многие лета ушли за окоём жизни вождя Славуты-Любомира. Волосы его когда-то цвета солнца ныне стали седыми. Свисающие по краям рта и бритого подбородка чуть ли ни до середины груди усы были ещё густы, но уже с изрядной проседью; в могучих же плечах, неустанно несших бремя власти, силы теперь оставалось куда-как меньше, чем в прошлом, но передавать бразды правления в достойные руки, кои теперь в племени Вранцев непременно, при нужде сыщутся, он не намеревался. Нет, не пришла ещё пора Славуте-Любомиру отходить от дел!
Славута, ещё в младые свои лета на Вечевом Сходе послов всех родов выбранный за силу богатырскую и ум ясный вождём всех Вранцев, почитал за главное в вожденье своём нужду в искорененье распрей меж родами, а наипаче потребность избегнуть немирья с чужеродными племенами. Оттого и нарекли его вторым именем – Любомир. Но не только умным слыл тогда Славута-Любомир, был он ещё к тому ж мудр не по летам, аки старец седовласый. И часто рек он, вразумляя неразумных, своё присловье: «Жаждешь мира - готовься к брани, будь во всеоружии!» Вот и пестал, обучал воинским действам, держал на полном кормлении дружину; привечал, как мог, лучших воев-витязей; не отказывал в милостях и оружным умельцам: копейщикам, щитникам, мечникам, шеломщикам, латникам, особенно же ценя, однако, лучников со стрельниками, признавая превосходство тугого лука, разившего супостата - противника на отдаленье, над прочим оружьем. Стрелять же далеко и метко из боевого лука редко кому из воев по силам и тем паче по глазу, посему каждый знатный стрелец был в особом почёте у вождя Славуты, а уж Баян-то и вовсе был первейший из всех…
И вот отлетела душа славного Баяна в ирий. Тужил-горевал ныне старый Славута-Любомир и всплывало в его памяти многое из того, что ведал о славном стрельце… Был он росту небольшого, да и в плечах не слишком широк; светло-русые волосы, по обычаю Вранцев, Баян стягивал на затылке кожаным узким ремешком. Густые брови черными вороньими крыльями, почти смыкаясь в переносье, нависали над глубоко посаженными серыми глазами. Нос у него был довольно крупен, прям с малой горбинкой. Русая же борода, встречаясь с тёмными усами, уходила вниз широким вьющимся клином. Приметен был Баян длинными – чуть не до колен руками недюжинной силы.
На воинский путь он встал уже зрелым мужем, а до того землепашествовал, как и все вокруг. И жизнь его в ту пору протекала так же, как и жизнь многих других сродников и одноплеменников. Ну, вот, стало быть, жил-поживал Баян степенно, как положено: женился, дитём-первенцем обзавёлся, да дошла до него весть: призывает вождь Славута-Любомир отроков и мужей в дружину свою учиться ратным ремёслам и нести далее воинскую службу на вранцевых порубежьях. Откликнулось его сердце на призыв вождя. Возжелал Баян пойти бранными путями, оружно встать у порога родной земли.
Сборы были не долги, и отправился будущий витязь к Славуте-Любоимиру в Березань-город. Не ведал, однако, Баян как обширна отчина: сколь в ней рек малых и великих; сколь полей, лугов; сколь густых сосновых, да еловых боров, светлых рощ, да зелёных дубрав. Не скоро добрался до стольного града. Прийдя же в Березань, предстал перед Славутой. Помнил вождь Вранцев эту их первую встречу так ясно, как будто случилась она вчера. «Возьми, – обратился Баян тогда к Славуте – светлый Вождь, меня в дружину. Желаю обучиться ратному делу и честно служить тебе на благо племени нашего». Приглянулся пришлец Славуте-Любомиру: и статью своей молодецкой, и речью красной. «Ладно – ответил Вождь всех Вранцев – беру! А звать то тебя как, молодец?» Услышав же имя новобранца, обратился к стоявшему рядом витязю: «Отправь, Мстислав, Баяна в младшую дружину. Пущай пройдёт полную выучку. Особливо же пущай луку учат. Думаю, получится стрелец из него вельми знатный».
И стал Баян с того дня постигать воинские ремёсла: копейный бой с тяжёлым прямым гнутым щитом; рубку с мечом и лёгким круглым щитом; обоерукую рубку двумя укороченными мечами; рукопашню с ножом и без ножа; но более всего руки и сердце отозвались на стрелецкое дело, премудрости коего он постигал быстро и очень успешно. А вскоре, как и предвидел вождь, уже смог превзойти учителя своего – стрельца-наставника, показав на смотре новобранцев-выучеников перед строгим взором Славуты-Любомира, немало удивившее того уменье, когда пущенными вослед трём метким – прямо в самую серёдку намалёванных на толстой доске яблок стрелам стрельца - наставника, тремя своими стрелами сумел расщепить все три наставниковы … И начал с того смотра Баян новую служивую жизнь на путях воинских, на путях бранных. Поначалу в младшей дружине ратился, удальства, да лихости края не чуя, далее - в старшей, уже знатным витязем, стрельцом знаменитым славу искать нужды не было – сама следом за ним ходила, лук его тугой, промаха не знавшего, славила. Но не одна слава ему сопутствовала. Удача тоже всегда рядом была, от смерти и увечья берегла, да однажды отстала малость, замешкалась должно быть – вот и ударила вражья стрела гранёным наконечником в правую руку, наплечье латное пробила, мякоть, по кости чиркнула. Крови-то тогда потерял не много; и рана, вроде, оказалась не велика, заживать даже уже начала; да только сила потом стала покидать руку; слабела бранная десница, сохла; но не признавался в том Баян никому в надежде на поправку. Не шло, однако, дело к тому. Видно, подсекла всё ж проклятая та стрела главную жилу. В сраженье за Березань, уже с великим трудом чрез великую боль оттягивая лучную тетиву, понял, что не бывать ему впредь ни первым стрельцом, ни даже, по всему судя, уж скоро и стрельцом рядовым ему не бывать, не держать в руках длиннорогого вязового дерева боевого лука. Оттого и не радовал его пир в тереме Славуты-Любомира по случаю победы под стенами стольного града Вранцев, где чествовал вождь Баяна по его главным заслугам в победном сражении. Оттого и не ликовала душа от хвалы и почестей. Заметил тогда вождь нахмуренное лицо славного ратоборца. «О чём печалуешься, – спросил он героя – отчего уныл-то так нынче?» Ну, и признался тут ему стрелец в беде своей. Выслушал его Славута, присел на лавку рядом с Баяном, видом своим посуровел, очи долу опустил, помолчал. Потом вскинул голову, взглянул взором соколиным на Баяна и промолвил: «Ладно, не кручинься ты так! Яств моих вот отведай, брашна заморского испей. Авось, душа то и размягчеет! А завтра поутру приходи ко мне в терем. Завтра и обрешим, как дале жить будем».
Помнил Славута-Любомир, как на утро другого дня пришёл Баян к нему по уговору, как, стоя на крыльце, дорогого гостя встречал: «Ну, здравствуй, ратоборец. Пойдём в светлицу потолкуем». Вошли в большую теремную светлицу, усадил Баяна на дубовую лавку у стены под стрельчатыми оконцами, сам остался стоять - не садился. Витязь же болезный встревоженно сидел, на Славуту вопрошающе смотрел. Ну, что, мол, каково твоё решенье то будет? А Славута-Любомир вроде как издалека завёл речь свою.
- Помнишь ли ты, Баян, своего стрельца - наставника?
- Как не помнить. Знаменитый ведь тогда стрелец-то был. И имя-то у него, будто по бранному его ремеслу, Лукан.
- Да, верно. Лукан его звали.
- Звали?
- Стало быть, не ведаешь, что старый Лукан летось почил; и душа его должно быть уже в
ирии* лёгким лебяжьим пёрышком над зелёными цветущими лугами летает. Не
смекаешь, к чему это я про Лукана-то помянул?
*По представлениям древних славян ирий – это счастливое безмятежное место, куда попадают души умерших праведных людей.
- Нет, светлый Вождь. Не смекаю, покуда.
- Хорошим, вельми хорошим пестуном – наставником был Лукан. Вот я тебе и желаю дать
порученье заменить его в наставничестве отроков-новобранцев. Лучшего пестуна
воинского, чем ты, уверен, не сыскать мне! Ну, реки, что мыслишь. - Не сразу отвечал
Баян. Не ведал Славута, что у ратоборца в тот миг будто комок какой в горле застрял,
перехватив дыханье. Слеза уж готова была скатиться с серых холодных глаз сурового
ратоборца. Совладав же с собой, встал перед Вождём и тихо, чуть охрипшим вдруг
голосом, вымолвил, как выдавил из себя: «Почту, Вождь Славута, за честь и великую твою
милость к вою калечному никчемному на поле брани. За веру твою в то, что смогу ещё
инако послужить на пользу отчине зело тебе, Вождь, благодарен! Храни тебя Перун.
Порожнее Луканово место готов занять немедля».
- Ну, вот и обрешили. Вот и славно! Отдохни ещё денёк, другой и отправляйся в младшую
дружину. Теперь ступай.
Да, растрогал тогда Баян своим благодарственным словом Вождя. Помнилось ему, как прижал калечного стрельца к груди в приливе доброго сочувствия.
Вот так, волею Славуты-Любомира, снова круто повернулся жизненный путь Баяна.
Иная незнакомая ему ещё дорога предстояла – стезя ратного учительства,
терпеливого упорного наставничества в воинских уменьях, а пуще того, как он сам
себе промыслил, - в дружинном братском духе, без коего не бывает истых воев-
ратоборцев.
… Десять отроков из разных вранцевых родов, десять новобранцев, десять дюжих молодцов стояли рядком перед наставником Баяном. У каждого в руке боевой лук, на боку тул со стрелами. Вот они будущие витязи: Ждан, Кудряш, Горазд, Светлец, Будник, Стрый, Вележ, Радим, Ладок, Радко.
«Здравы будьте, сынки – обратился к новобранцам наставник Баян – нынче для вас особый день – начальный в длинной череде предстоящих дней труда ученичества. И тружество сие будет вельми тяжкое, а иначе, сынки, не стать умелыми воями. Нынче же почнём учиться стрелять…»
Так и потекло размеренно учительство-наставничество Баяново…
После многих лет браней и сечей славный витязь, даже получив увечье, до смертного часа верно служил вождю и племени на поприще воинского наставничества. Теперь же осталось Славуте-Любомиру своею волею лишь достойно похоронить Баяна - отважного защитника отчих пределов, и лучшего пестуна молодых воев. По великим его заслугам желал старый Вождь предать тело славного ратоборца земле на священной ГОРЕ ХОВЕЦ на правом берегу Клязьмы-реки, хотя и ведал, что спокон веков на сей священной горе хоронили только волхвов и Вождей при общем согласии на то Великого Совета Волхвов племени.
«Да, не было ещё такого, чтоб не Вождя, а воя, хоть и знатного, хоронили на священной ГОРЕ - ведаю, но сможет ли кто из волхвов на Великом Совете пойти поперёк моей воли и не признать великого воителя и мудрого воинского наставника, достойным захоронения в священной горе? Нет, не посмеют перечить Вождю! Примет ГОРА ХОВЕЦ тело усопшего Баяна, справит дружина на ХОВЦЕ тризну по славному витязю, и душа его в ирии упокоится на веки».