Я никогда бы не поверил в эту историю, если бы не держал письмо в руках. Старый сложенный лист, бумага толстая, жёлтая от времени, на ней аккуратный, нервный почерк . Нашёл я его не в музее и не на аукционе. Я купил его на заправке.
Дело было осенью, холодной и ветреной. Я ехал по трассе, остановился залить бензин и выпить кофе. На этой заправке торговал всем подряд один высокий, худой, в потертом ватнике. дядька. На столе у него были батарейки, носки, дешёвые перчатки и какие-то книги без обложек.
Я вертел в руках дореволюционный томик Лермонтова с вырванными страницами, когда он сказал мне с сильным акцентом:
- Это тебе не нужно. На, смотри лучше вот это.
И достал конверт. Внутри был сложенный вчетверо лист. Я сразу старорусское письмо ятями и дата — без года, просто «февраль», и странное обращение: «Милый мой мальчик!»
Я прочёл пару строчек и почувствовал что-то, чего давно не было: мороз по коже, мурашки по телу. Будто слышал чужой голос. Голос женщины, обречённой, но любящей.
Я спросил:
- Откуда это у тебя?
Он пожал плечами:
- Старый чемодан. Выбросили люди. Я всё забрал, чтобы сжечь. Но это бумага старая. Может, тебе надо?
Я рассмеялся. Он сказал:
- Пять тысяч. Я хотел уйти. Но не смог. У меня в кармане как раз были эти пять тысяч. Я отдал.
Он пересчитал медленно, со странной вежливостью.
- Спасибо, брат. Теперь это твоя вещь. Бог видит.
С тех пор оно у меня. Можешь не верить. Но я иногда достаю его, разворачиваю и читаю вслух, словно отдаю долг той женщине. Потому что нет ничего страшнее и прекраснее её слов: «Прости меня. Я люблю тебя, Серёжа».
Серёжа мой милый, мой хороший мальчик!
Я не знаю, позволят ли тебе это прочесть. Но если когда-нибудь оно дойдёт до тебя, знай главное: я тебя люблю. Люблю так, что мне страшно это писать. Люблю так, что из-за этой любви мне не хочется жить.
Я ухожу не потому, что хочу. Я больше не могу. Мне не оставили другого выхода. Да и я сама себе его не оставила. Не вини никого. И меня не оправдывай. Я всё понимаю.
Ты не виноват ни в чём. Ни в чём. Ты самое светлое, что у меня было. Прости, что я это разрушаю. Прости, что оставляю тебя одного.
Я помню тебя маленьким: тёплым, сонным, с мягкими волосиками на голове. Я гладила тебя и думала только об одном: уберечь тебя от зла. Я не уберегла. Я сама стала этим злом в чужих глазах. И в твоих может быть, тоже.
Я боюсь, что ты меня забудешь. И это будет правильно. Это самое страшное, что я могу себе представить, но и самое справедливое.
Если сможешь не вспоминай обо мне худого. Не верь всем этим рассказам про меня. Помни только, что я хотела для тебя счастья. Что я ночами молилась, чтобы ты был честным и добрым. Но не потому что «надо», а чтобы ты не страдал так, как я.
Я не знаю, каким ты вырастешь. Но прошу не обманывай. Ни себя, ни других. Не притворяйся, что не любишь, если любишь. Не оставайся там, где душно. Не позволяй никому делать тебя злым.
Я поняла только одно, что любовь не всегда спасает. Иногда она убивает. Прости мне это. L’amour tue aussi.
И если когда-нибудь ты полюбишь никогда не обижай её. Не пугай её своим молчанием. Скажи ей всё, что чувствуешь, даже если это стыдно. Я прошу тебя об этом как женщина и как твоя мать.
Я хотела бы обнять тебя ещё раз. Прижаться к тебе и замолчать. Просто дышать тобой. Но мне это не дано. Серёжа, будь счастлив. Живи долго и просто.
Я ухожу, чтобы не мучить никого больше. Пусть так будет легче всем. Я боюсь. Мне страшно. Но страшнее оставить тебя без этих слов. Я люблю тебя, Серёжа. Прости меня. Прости.
Прощай.
Твоя мать
Анна