Дым от очагов стлался низко над станом племени Додурга, сынов Ай-хана, чья кровь текла от самого Огуз-хана. Не зря имя их означало "Завоевывающий и Удерживающий". Они умели брать твердыни и обращать чужие земли в свои пастбища. Но под войлочными стенами шатра Коркут-бея, мудрого вождя Додурга, бушевали иные, невидимые сражения.
Коркут-бей был столпом племени. Но столп этот дал трещину, когда зима прошлого года унесла его верную хатун, мать его единственного сына Тугтекина. Горе, как пепел после пожара, легло на юрту. Тугтекин, юноша с горячими глазами отца и упрямым подбородком матери, казалось, вмиг повзрослел, но сердце его застыло, как лед в горном ручье.
История великого воина Эртугрула была эпично представлена в историческом сериале "Воскрешение: Эртугрул". А если бы существовала книга, повествующая о судьбе Эртугрула и его семьи, о его воинах, племени Кайи? Попробуем же представить, как бы это выглядело. Здесь публикуется цикл рассказов, основанный на сериале про Эртугрула. Это художественная интерпретация, отображающая основные события сюжета. Здесь нет цели в точности пересказать все детали. Скорее это повествование в стиле легенды или сказания, которое позволяет погрузиться в своеобразную и неповторимую атмосферу средневековых анатолийских степей и их обитателей, заглянуть в глаза и в душу любимых персонажей.
Это определенный авторский эксперимент - для души. Так как по первому сезону сериала уже написан цикл статей, то за основу рассказов взяты события второго сезона сериала про Эртугрула. Слова персонажей приводятся в авторской интерпретации.
Вдовство – тяжелая ноша для бека. И степь не терпит пустоты. Как весенний подснежник пробивается сквозь мерзлую землю, так и рядом с Коркутом вскоре появилась Айталун, говорливая, быстрая, как горная речка, и ловкая в делах, о которых степные женщины обычно молчали. Приемы обольщения она знала настолько хорошо, что Коркут ещё при жизни своей первой жены узнал дорогу к шатру быстроглазой хатун. Ведь мать Тугтекина долго болела неизвестной хворью, угасала постепенно, сил её не хватало не только на мужа, но и на себя. А вот Айталун всегда знала как утешить бея. Когда же Коркут овдовел, шатёр его недолго пустовал.
Новая хозяйка вошла в юрту не с тихим шагом скорбящей, а с шумом и светом, словно пытаясь развеять траурную тень одним махом.
Айталун... Само имя ее – "Луноликая" – звучало поэтично, но для Тугтекина оно резало слух. Она была слишком... разная. Слишком любознательна. Она не просто принимала гостей Коркута, она расспрашивала их – о дальних краях, о обычаях других племен, о торговых путях. Ее ловкие пальцы не только ткали ковры, но и пересчитывали бараньи шкуры с такой скоростью, что даже бывалые удивленно покачивали головами. Она знала толк в травах лучше самой старой бахсы (шаманки), но ее знания были практичны, лишены мистического шепота предков. Она смеялась громко, ее шелковые рукава мелькали повсюду, нарушая привычный, степенный ритм жизни юрты бека.
Коркут-бей, утомленный скорбью и заботами племени, словно очнулся ото сна. В глазах его, обычно суровых, как скалы Тавра, зажегся теплый свет, когда он смотрел на Айталун. Он видел в ней не просто новую жену, а живительный родник. Ее расторопность была ему опорой. Он любил ее. И эта любовь, явная для всех под шаныраком, была для Тугтекина горькой солью на ране.
Юноша не мог смириться. Каждая улыбка Айталун, каждое ее ловкое движение казались ему осквернением памяти матери. Ее любознательность была для него не интересом, а вмешательством. "Женщине ли знать столько о делах мужских? Женщине ли так свободно говорить с чужими?" – думал он, глядя, как Айталун, улыбаясь, подает чаши с кумысом гостям отца, ловко ввернув в разговор меткое слово. Она пыталась завоевать его пространство, его отца, его прошлое, с той же ловкостью, с какой Додурга ткали ковры. И это вызывало в нем глухое, яростное сопротивление.
Айталун же, будучи умна и наблюдательна, прекрасно понимала какой лед лежит между ней и пасынком. Но дух ее был не из робких. Она не опускала рук. Она пыталась. Не навязчиво, но настойчиво. Она подмечала, что Тугтекин ценит в конях – и как-то "случайно" завела разговор о резвости нового жеребца в табуне. Она видела, как он точит свой кинжал с особым тщанием – и принесла кусок редкой вяленой кожи с дальнего торга, идеальной для рукояти. Она готовила его любимые лепешки катлама, тонкие и хрустящие, какие делала его мать. Она ловила его сумрачный взгляд и отвечала не вызовом, а спокойной, чуть печальной улыбкой, словно говоря: "Я знаю твою боль. Но я здесь не враг".
Однажды, когда Тугтекин вернулся с дозора, усталый и обветренный, он увидел, как Айталун, сидя у очага при свете жирового светильника чырака, чинит разорванную в бою рубаху его отца. Иглой она орудовала так же ловко, как он – мечом. Рядом лежала его собственная, порванная накануне во время тренировки, куртка. Она даже не взглянула на него, сосредоточенно выводя ровные стежки, но Тугтекин знал – она починит и его вещь. И это мелкое, бытовое внимание, это молчаливое признание его места в юрте, в жизни отца, тронуло что-то глубже ярости. Он резко отвернулся, но уже не смог заставить себя бросить куртку в угол, как делал раньше с ее подношениями.
Под шаныраком Коркут-бея, где решались судьбы племени, шла тихая, упорная битва за сердце юноши. Айталун, луноликая чужачка, завоевывала пространство не силой, а ловкостью, терпением и той самой "расторопностью", что привлекла Коркута. А Тугтекин, оборонял крепость своей памяти и боли, не зная еще, что сила женщины – в умении удерживать тепло очага, даже если его разжигают новые руки. Исход этой битвы зависел не от клинков, а от терпения и той неуловимой нити понимания, которую так старательно, стежок за стежком, пыталась протянуть новая хатун, хитрая и расчетливая Айталун.
В монгольском стане, у костра, который плясал, как демон, Тангут склонился над пленником. Голос его был шелестом ядовитой змеи: «Ты силен, сын Сулеймана. Но твоя сила – капля в море нашей ярости. Видишь эти копья? Они укажут путь в самое сердце Рума. Анатолия будет стонать под копытами наших коней. Это не угроза, бей. Это судьба, написанная на свитках Вечного Неба».
Эртугрул, привязанный к столбу в монгольском лагере, сквозь боль и туман в сознании видел лишь ее – Халиме. Ее улыбку, нежный свет в глазах, момент, когда она сказала о ребенке. Эти воспоминания были как родник в пустыне, как звезда в кромешной тьме плена. Они жгли сильнее ран.
Настал день , когда монголы атаковали ближайший караван - сарай. Дым встал черным столбом, будто сама преисподняя открыла свою пасть на земле Рума. Внутри же, где некогда кипела жизнь торжища, царил холодный ад. Запах гари смешивался со сладковатой вонью горелого мяса и кр ови. На пороге, опираясь на посох, увенчанный черепом ястреба, стоял Байджу-нойон. Военный предводитель, пёс Великого Хана, пришедший из Тебриза, чтобы выжечь разведкой путь для монгольской саранчи. Его лицо, скуластое и плоское, как монгольский лук, не выражало ничего, кроме усталой целеустремленности хищника. Рядом, тенью, вился его шаман, глаза которого блестели, как угли, в полумраке, читая знаки в клубах дыма.
«Уборка», – произнес Байджу хрипло, махнув рукой в сторону груды тел – хозяина сарая и несчастных путников, чьи жизни стали лишь топливом для его демонстрации силы. Его воины волокли тр_упы к уже пылающему костру во дворе. Горели не только мертвые. Раненые, те, кто еще стонал, были брошены в огонь живьем. Их крики, короткие и дикие, рвали воздух, сливаясь с треском пожиравших их языков пламени. Это был язык монголов: беспощадность как основа власти, страх как орудие завоевания.
На глазах у Эртугрула, привезенного туда же, развели огромный костер. Не для тепла. Для казни. Туда бросили людей – мертвых и еще дышащих. Крики, нечеловеческие, пронзительные, смешались с треском плоти и воем шамана, призывающего темных духов. Жар костра обжигал лицо Эртугрула, но холод ужаса проникал в самое нутро. Он видел, как плавится человеческий жир, как корчатся в аг онии тела.
Этот костер был символом монгольской мощи – безжалостной, всепожирающей, стремящейся обратить весь мир в пепел. И сын Сулеймана Шаха, пленник, сжал кулаки, клянясь в душе, что этот огонь когда-нибудь поглотит и самих завоевателей. Рассвет нового дня был еще далек, и путь к нему лежал через море крови и стали.
На опушке, под сенью древнего дуба, пылал не костер войны, а погребальный огонь. Айкыз, цветок племени, не смогла вырваться из объятий страшных ожогов. Ее завернули в белый войлок, украшенный вышитыми тюльпанами – символом скоротечной жизни. Дели Демир стоял рядом, лицо его было словно высечено из того же льда, что покрывал ледники на горизонте. Лишь в глазах бушевала вечная буря. Тургут, опустошенный, смотрел в неизвестность. Его солнце закатилось навсегда.
Коркут-бей, склонив голову, произнес гулко:
– Мы увидели зиму, Дели Демир. А наши потомки... увидят весну.
Слова были тяжелы, как камни. Обещание далекого, почти мифического будущего, которое не могло унять сегодняшнюю боль.
Тишину погребального обряда разорвал грохот копыт. Из серой пелены снега вынеслись Гюндогду и Тунгтекин. Лица их были мертвенно-бледны, глаза – огромные, полные ужаса и невыносимой вести. Они не спешились. Гюндогду протянул руку. На его ладони лежало кольцо. Простое, железное, с выбитым знаком волка – перстень Эртугрула.
– Караван-сарай... – выдохнул Гюндогду, голос его сорвался. – Все сожжено... монголами. Мы нашли... только это. Среди углей... там, где...
Он не смог договорить. Не нужно было.
Халиме, стоявшая чуть поодаль, не вскрикнула. Она просто... исчезла. Не физически, но свет, теплившийся в ее глубине, погас. Лицо стало маской из белого мрамора. Рука, лежавшая на животе, бессильно опустилась. Весть о гибели мужа, принесенная к погребальному костру подруги, ударила с такой силой, что даже слезы замерзли, не успев родиться. Гекче, наблюдая за ней издалека, сжала кулаки. Даже в ее очерствевшем сердце шевельнулось что-то похожее на жалость, тут же задавленное горечью: "И что теперь, Султанша? Где твоя надежда?"
После этого известия Халиме совершенно пала духом, последняя надежда растаяла, она и сама словно бы начала таять. Жена Эртугрула совсем занемогла, ноги не держали, руки безвольно болтались вдоль тела, глаза не хотели видеть этот мир.
Халиме не знала, что муж был жив, да и никто из Кайи не знал об этом. Ведь предводитель монголов специально бросил в огонь кольцо воина, чтобы его посчитали мертвым в племени, чтобы отрезать ему пути отступления. Схватка добра и зла только начиналась.
Монгольская стоянка была надежно спрятана посреди необъятных лесов в предгорье Анатолии. Дни тянулись словно липкие водоросли на дне болота. Эртугрул, измученный, но не сломленный, поднял голову, встретив взгляд нойона. Глаза волка Кайи встретились с глазами степного коршуна. В них не было страха. Была ярость, холодная и глубокая, как ледник, и презрение.
Байджу оценивающе оглядел высокого тюрка, его плечи, не согнутые под тяжестью пут, его взгляд. «Силен. Горд. Как неукрощенный аргамак», – подумал нойон. Он сделал шаг вперед, его голос, как скрежет камней, нарушил гул огня:
– Ты – вождь? Тот, кто резал моих воинов у водопоя?
Эртугрул молчал.
– Глупая храбрость. Пыль под копытами коней Хана. – Байджу плюнул в сторону костра. – Но... сила ценна. Служи мне. Веди мои тумены через эти горы. Покажи тропы. И ты будешь жить. Будешь править... под сенью девятихвостого бунчука Хана. – Нойон протянул руку, ладонью вверх – жест одновременно милостивый и повелительный. Жест хозяина, предлагающего псу место у своего стола.
Эртугрул медленно, преодолевая боль в скованных запястьях, выпрямился во весь рост. Его голос, хриплый от дыма, прозвучал тихо, но четко, как удар клинка о камень:
– Я – сын Сулейман-шаха. Я – волк племени Кайи. Я не гнусь перед вором земель и палачом очагов. Мое место – с моим народом, или в земле, куда ты скоро ляжешь.
Взгляд монгола потемнел. Уголки губ дернулись в подобии усмешки, лишенной всякого тепла. Жесткая рука схватила Эртугрула за плечо.
– Увести. В лагерь. Пусть гниет в яме. Пока не научится гнуться... или не сгниет совсем.
Темнота. Холод. Смрад. Глубокий колодец в промерзшей земле, где томились пленники, обреченные на медленную смерть или рабство. Сверху падал слабый луч света да сыпался снег. В углу, прижавшись к ледяной стене, сидел Эртугрул. Раны ныли, голод мучил, но хуже всего была неизвестность. О судьбе Халиме. О племени. О нерожденном сыне. Образ белого коня Актулгалы, мчавшегося прочь, пронзал сердце.
Лязг замка. Решетка отодвинулась. Сверху смотрел Байджу-нойон, окутанный теплым мехом. Его фигура заслонила небо.
— Ну что, волк? — голос отдавался эхом . — Лед земли кусает кости? Голод гложет кишки? Ты еще жив... а твой народ? Твоя женщина? — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в душу. — Я дарую тебе жизнь. И власть. Поклонись. Прими волю Хана. Стань моей правой рукой здесь. И все это будет твоим. Отказ... — Нойон махнул рукой в сторону смрадной ямы. — ...твой дом. Твоя могила. Выбирай.
Эртугрул поднял голову. Его глаза, привыкшие к темноте, встретили взгляд нойона. В них не было страха, только твердость. Он не произнес ни слова. Его молчание было красноречивее любой клятвы. Он выбрал смерть в яме. Выбрал верность. Выбрал тень над своей землей, но не яркий свет под чужим стягом.
Байджу хмыкнул, раздраженно. Упрямый зверь. Решетка захлопнулась, погрузив яму во тьму. Но в этой тьме теплился огонек надежды и ненависти. Пока он горел — волк Кайи был жив. Даже в глубине ада.
Выпуски по сериалу "Воскрешение: Эртугрул" читайте в тематической подборке.
Материалы, расположенные на этой странице, охраняются авторским правом. Любое воспроизведение возможно только с письменного согласия автора.