Трудно, наверное, привыкать к новому месту жительства, тем более в другой стране. Особенно когда из всех утюгов струится откровенная пропаганда и науськивание против твоей нации. А если ты, вдобавок, занимаешься в полной мере легальным бизнесом, тогда надо слушать и слышать всякое мизерное изменение политического и административного климата. Мужчинам сложнее прятаться, гордость и неприспособленная к преследованию сообразительность, подводит. А вот женщинам проще, они могут успеть приобрести в собственность заветные квадратные метры и периодически прятаться в шкаф. Тогда хоть всех высылайте, но часть отчизны внутри чужбины всё-таки удастся сохранить.
Медея продала жильё в Грузии и желает купить его в Санкт-Петербурге. И она находит нужный вариант, даже чересчур привлекательный, правда, ей придётся жить какое-то время с древним хозяином квартиры, до той поры, пока тот известным путём не покинет наш бренный мир. Он ворчлив, авторитарен и капризен словно дитя. Однако спустя несколько дней молодая девушка и старец сходятся и обнаруживают взаимные точки интересов. Кажется, что вот теперь заживут они, будто семья, и всё станет как раньше, в далёкие советские годины. Только грузинка, в отличие от Вадима Вадимовича, так не думает и не нарочно доводит соседа до края перед той самой ямкой.
Когда была одна страна, СССР, не было никаких условностей, большинство граждан переезжали с места на место, селились, где хотели, и чувствовали себя защищёнными. Теперь дело обстоит иначе. Периодические рейды самым наглядным примером показывают и доказывают увеличение разрыва связи некогда братских народов. В данном случае, используя твёрдую память о 2006 годе, когда отношения России и Грузии находились в раскалённом состоянии (мы помним, во что это материализовалось), авторы стараются отвоевать хоть клок компенсации, теми средствами мягкой силы, которыми наделила их природа. Получается современная грузинская драма в Санкт-Петербурге, которая смотрится так же эксцентрично, как и звучит. И, что важно, сценаристы не пытаются манипулировать политокрасом, он только повод для более глубокого дискурса.
Фильм обязательно необходимо глядеть очень внимательно, прибегая к памяти всякий раз, когда мерещатся знакомые ноты или кадры. Это кропотливый интеллектуальный процесс и без него кино окажется совершенно бессмысленным и неинтересным. Начиная с деятельности Медеи, управляющей антикварной мастерской, появления черноволосой девушки с акцентом в квартире Вадима Вадимовича, режиссёр интригует, мол, а что, можно и так было? Эта завязка обставлена с идеальным вкусом. Кадр за кадром, будто дух Тарковского вселился в каждый из них, степенно раскрывая персонажи (на самом деле делая вид, что наполняет объёмом героев, в действительности они так и остаются инкогнито), Русудан Глурджидзе создаёт абстрактную вселенную, с долей иронии, ностальгии и частичкой мстительной злопамятности. Выходит мощное самобытное зрелище с многими доньями смыслов и аллюзий.
Картина, как и помещение мастерской, наполнена рухлядью и свежим морозным Питерским хиусом, молодыми чувствами и старческими воспоминаниями. Только в отличие от лавки антиквара, здесь всё действительно на своих местах и нет ничего лишнего. В том смысле, что если и кажется, что Сергей Дрейден часто импровизирует, или многомиллионный город чересчур безлюден, то это сцены не из мусорного бака монтажёров, они в самом деле необходимы. Уж тем более, когда звучит опера Самсон и Далила, надо бы освежить либретто в памяти и тогда, наверняка, сойдется схема произведения, тот замысел, ради которого лента претерпела столь сложный путь до зрителя.
И лишение наследства, с последующей отправкой шкафа в адрес обездоленного потомка, и сам тот шкаф – «многоуважаемый», и выбрасывание крестильных прядей вместе с поломкой проигрывателя и, в конце концов, вступление в полное владение собственностью после скоропостижной кончины предыдущего хозяина. Всё это можно и нужно считывать, для того только, чтобы ощутить тончайшее движение мысли автора, который не желает посеять рознь или больно ужалить. Она хочет сказать лишь о наболевшем, не откровенно, с горяча и сразу в лоб, а так, чтобы стало понятнее, что происходит с и без того униженным, когда его унижают беспричинно, миражами метафор и эфемерных образов.
Антиквариат - атмосферная драма бытия, с экзистенциальной интонацией, в которой и слышится, и видится одно. Той страны больше нет, она изживает себя старостью и смертью тех немногих, что жили ею и любили её. На место альтруистской идеологии братства пришла философия ограниченного космополитизма, когда, если сильно захочешь, можешь поселиться где угодно, что бы ни происходило в отношениях страны прежнего проживания и нынешнего. Кино о естественном процессе замещения порядков, без относительно гражданства его участников. О том, что всё-таки уместно жить в ветхих стенах, только если они представляют собой незыблемые ценности. И только так их можно сохранить для тех, кто будет жить после нас через сто-двести лет.