Он часто уходил в парк по ночам. Звали его Максим, и в свои двадцать с небольшим он был человеком замкнутым, но с богатой внутренней жизнью. Максим писал стихи и рассказы, нередко с тревожным, потусторонним подтекстом. Вдохновение, как он сам говорил, приходило к нему из природы, особенно ночью, когда вокруг царила тишина. Друзья не раз отговаривали его от этих вылазок. «Однажды на тебя нападёт маньяк», — шутили они. Максим лишь улыбался, но с собой всё-таки носил газовый баллончик — больше ради успокоения.
В конце мая он снова отправился в парк. Было около полуночи, улицы пусты, фонари тускло мерцали, создавая зыбкие островки света. В такой час мысли приходили к нему особенно яркие. Он добрался до укромной скамейки, укрытой деревьями, достал тетрадь и маленький налобный фонарик. Уличное освещение не работало в этом уголке — впрочем, так было даже лучше. Максим устроился поудобнее и уже собирался писать, когда боковым зрением уловил движение.
Между деревьями что-то скользнуло.
Он машинально напрягся. Существо показалось крупным, но силуэт был слишком смазанным, чтобы разглядеть. Он подумал, что это могла быть бродячая собака. Опыт подсказывал: если она агрессивна, может напасть молча, сзади. Максим вытащил баллончик и направил его туда, откуда, как ему казалось, исходила угроза. Включив фонарик, он направил свет в чащу. Пусто.
Но тревога не отпускала. Он резко обернулся — и снова ничего. Вокруг лишь темнота и ветер, шевелящий кроны деревьев. Максим уже собирался вернуться к тетради, когда раздался звук. Скрежет. Едва уловимый, но нарастающий. Что-то царапало асфальт. Скрежету подвывал шорох, словно кто-то тянул за собой тяжелый мешок.
Максим оцепенел. Баллончик дрожал в руке. Он хотел повернуться, но тело не слушалось. Сердце билось в ушах. И когда звук приблизился почти вплотную, он с криком резко обернулся.
То, что он увидел, невозможно было описать одним словом.
Это не было животным. Оно напоминало человека, но уродливо искривлённого, будто перебитого. Спина выгнута дугой, ноги короткие и согнуты в неестественном угле. Задние лапы были почти бесполезными, а передние — непропорционально длинными и заканчивались когтями, длиннее пальцев пианиста. Оно ползло на них, подтягиваясь как калека.
Шерсть покрывала почти всё тело — спутанная, пятнистая, с проплешинами. Лицо… если это можно было назвать лицом, было гладким и жутко человечным. Плоское, без ушей. Тонкие губы растянулись в широкой, почти добродушной, но оттого ещё более ужасной улыбке. Глаза круглые, чернильные, в них не было ни искры разума — ни чего-то звериного. Они просто… были.
Существо ползло, не торопясь, но неотвратимо. Максим сделал шаг назад. И заметил, что губы чудовища шевелятся. Оно что-то бормотало. Звук был как будто женским, но с искажением, будто его пропустили через старую плёнку или растрескавшуюся рацию. В этом шёпоте было что-то неправильное, нечеловеческое, как будто даже язык был другим, но мозг всё равно понимал: оно что-то хочет сказать.
Он наконец решился. Баллончик дрожал в руке, но палец нажал кнопку. Аэрозоль вырвался, но существо было ещё слишком далеко. Максим снова начал отступать — медленно, боясь спровоцировать чудовище резкими движениями. Но оно приближалось. Теперь уже метрах в двух.
Он нажал снова. Облако газа ударило в лицо монстра. Оно отшатнулось, зашипело, начало дёргаться и пронзительно завыло. Вой этот был настолько громким, что у Максима заложило уши. Он не стал дожидаться, пока оно оправится — развернулся и побежал.
Он не помнил, как добежал до центра. Только то, что остановился через две автобусные остановки, сердце стучало где-то в горле, а рука до сих пор сжимала баллончик.
С того вечера всё изменилось. Максим стал просыпаться среди ночи в холодном поту. Один и тот же сон:
Он стоит перед дверью своей квартиры. Не может её открыть — замок заедает, ключ не проворачивается. А за его спиной, по лестнице, с хрипом и скрежетом ползёт оно. Медленно, как и в парке. Каждую ночь оно приближается всё ближе. И всякий раз, когда оно почти достигает последней ступеньки, Максим просыпается.
Сон бы ничего — в конце концов, у многих бывают кошмары. Но каждый раз, просыпаясь, он обнаруживал, что дверь в квартиру стала открываться всё хуже. Как будто она действительно заедает.
Прошло несколько недель. Максим почти перестал выходить по ночам, а стихи больше не рождались. Он начал избегать парков, перестал писать рассказы. Только сидел дома и слушал. Потому что иногда он слышал — в подъезде, где-то снизу — тот же скрежет. Едва уловимый, но знакомый до дрожи. А иногда ему казалось, что с той стороны двери кто-то стоит. Ждёт.
И что дверь — всё тоньше.