Анюта стояла в центре тесной горницы, чувствуя, как взгляды гостей жгут её, словно раскалённые угли. Мачеха, Марфа Петровна, с приторной улыбкой тянула её за руку к жениху – краснолицему купцу Игнату, чьи глаза блестели от хмельного веселья и чего-то ещё, от чего у Анюты холодело в груди. Платье на ней, старое, но чистое, казалось теперь тесным, будто сдавливало не только тело, но и душу.
– Анюта, ну что ж ты, как деревянная? – шипела мачеха, сохраняя на лице маску радушия. – Игнат Савельич – человек справный, богатый, а ты всё нос воротишь! Разденься, покажи, что не какая-нибудь хворобная, а девка здоровая, работящая!
Гости, собравшиеся в избе, загудели, подбадривая. Кто-то хохотнул, кто-то хлопнул в ладоши. Анюта сжала кулаки, чувствуя, как кровь стучит в висках. Ей было всего семнадцать, но жизнь с мачехой научила её одному: никто не придёт на помощь, если сама не выстоишь. Игнат, сидевший за столом, грузно поднялся, расправляя кафтан. Его взгляд скользил по ней, как по товару на ярмарке.
– Ну, Марфа Петровна, не томи девку! – прогундосил он, облизнув губы. – Пускай покажет, что там под сарафаном прячет!
Анюта отступила на шаг, но мачеха цепко ухватила её за локоть. Внутри всё кричало: бежать, вырваться, исчезнуть. Она вспомнила, как ещё вчера, у колодца, шепталась с подружкой Лушкой о том, как сядет в лодку да уплывёт по реке туда, где никто не найдёт. Но река была далеко, а сейчас – только эта душная изба, полная чужих глаз.
– Не смей позорить меня! – прошипела мачеха, наклонившись к самому уху. – Игнат за тебя десять рублей даёт, да ещё корову в придачу! Или хочешь до конца дней в девках гнить?
Анюта молч，她, но в её глазах тлела искра. Она знала: мачеха уже продала её будущее за эти рубли и корову. Отец, слабый и вечно пьяный, давно не вмешивался в дела Марфы. А гости… Гости ждали зрелища.
– Не буду, – тихо, но твёрдо сказала Анюта, глядя в пол. Тишина повисла в избе, лишь где-то потрескивала лучина.
– Что?! – взвизгнула мачеха, и её рука взлетела для пощёчины. Но Анюта, привыкшая к таким выпадам, ловко увернулась. Гости ахнули.
– Не буду, – повторила она громче, подняв голову. – Не товар я, Марфа Петровна. И не скотина, чтоб меня разглядывали.
Игнат нахмурился, но в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Мачеха, однако, побагровела от злости.
– Ах ты, дрянь неблагодарная! – закричала она, бросаясь к падчерице. Но Анюта, словно лань, метнулась к двери. Кто-то из гостей попытался её схватить, но она выскользнула, как вода меж пальцев. Дверь распахнулась, и холодный вечерний воздух ударил в лицо.
Она бежала, не оглядываясь. Позади слышались крики, топот, но Анюта знала тропинки лучше всех. Лес, тёмный и густой, принял её, как старую подругу. Она добежала до реки, где у старой вербы была спрятана лодка – та самая, о которой шепталась с Лушкой. Не раздумывая, Анюта отвязала верёвку, прыгнула внутрь, и течение подхватило её.
В избе тем временем мачеха кричала, Игнат грозился найти беглянку, а гости, потеряв интерес, возвращались к браге. Но Анюта уже не слышала их. Река несла её вперёд, к новой жизни – туда, где никто не заставит её раздеваться перед чужими глазами.
А где-то там, за поворотом реки, ждала свобода.
Река текла плавно, но Анюта гребла изо всех сил, словно боясь, что мачеха с Игнатом вот-вот настигнут её. Лодка скользила по тёмной воде, отражавшей звёзды, а лес по берегам шептал что-то своё, древнее и утешительное. Холод пробирал до костей, но Анюта не замечала – в груди горел огонь, тот самый, что толкнул её на побег. Она не знала, куда плывёт, но одно было ясно: назад пути нет.
К утру река расширилась, течение замедлилось, и впереди показалась деревня – не та, где она росла под гнётом мачехи, а другая, незнакомая. Дома, крытые соломой, жались к берегу, а на пристани суетились рыбаки, вытаскивая сети. Анюта причалила лодку к заросшему камышом берегу и, спрятав её в тростнике, ступила на землю. Ноги дрожали – то ли от усталости, то ли от страха перед неизвестностью.
Она поправила платок, натянув его пониже, чтобы скрыть лицо, и пошла вдоль берега, стараясь не привлекать внимания. В деревне уже просыпались: где-то скрипела телега, лаяли собаки, а из труб вился дымок. Анюта остановилась у колодца, где две женщины, болтая, набирали воду.
– Эй, девка, ты чья будешь? – окликнула её одна, постарше, с добродушным, но любопытным взглядом.
Анюта замерла, не зная, что ответить. Сказать правду – значит, рисковать, что её вернут мачехе. Но ложь тоже могла выйти боком.
– Я… с дальнего хутора, – выдавила она, опустив глаза. – Ищу работу. Может, знаете, где рук лишних не хватает?
Женщины переглянулись. Та, что помоложе, хмыкнула, но старшая, прищурившись, посмотрела на Анюту внимательнее.
– Видно, что не здешняя, – сказала она. – Но глаза у тебя честные. Пойдём-ка к тётке Прасковье, она вдовствует, да хозяйство у неё большое. Ей помощница нужна, а ты, видать, не из ленивых.
Анюта кивнула, чувствуя, как в груди теплеет надежда. Она пошла за женщиной, которую звали Аграфеной, через деревню к большому дому с резными ставнями. Тётка Прасковья оказалась сухонькой старушкой с цепким взглядом, но доброй душой. Узнав, что Анюта готова работать за кров и еду, она не стала задавать лишних вопросов.
– Руки есть, спина крепкая – и ладно, – буркнула Прасковья, вручая Анюте коромысло. – А там поглядим, что за птица.
Дни потекли быстро. Анюта трудилась с утра до ночи: носила воду, доила коров, мела двор, помогала Прасковье ткать. Старуха, хоть и ворчала порой, была довольна – девка оказалась смышлёной и не ленилась. В деревне Анюту приняли, хоть и косились поначалу: чужаков тут не жаловали, но её тихий нрав и умелые руки смягчали сердца.
Ночами, лёжа на лавке у печи, Анюта думала о прошлом. Мачеха, поди, уже разнесла по всей округе, что она – неблагодарная, сбежавшая из-под венца. Игнат, может, и ищет её – из упрямства или обиды. Но здесь, в этой деревне, она чувствовала себя почти свободной. Почти – потому что тень страха всё ещё кралась за ней.
Однажды, когда Анюта возвращалась с речки, неся коромысло с вёдрами, она заметила у дома Прасковьи незнакомую телегу. Сердце ёкнуло. Она ускорила шаг, но у крыльца её встретил молодой парень – высокий, с тёмными волосами и открытой улыбкой. Он поправлял сбрую коня и, увидев Анюту, кивнул, как старой знакомой.
– Ты, верно, Анюта? – спросил он, вытирая руки о рубаху. – Я Лёшка, Прасковьин племянник. Тётушка про тебя рассказывала. Говорит, ты ей как дочка стала.
Анюта смутилась, но ответила тихо:
– Стараюсь, чтобы не бранила.
Лёшка рассмеялся, и в его смехе не было ни насмешки, ни злобы – только тепло. С того дня он стал захаживать чаще. То телегу починить, то дрова наколоть. Анюта ловила себя на том, что ждёт его прихода. Он говорил с ней не как с батрачкой, а как с равной – шутил, рассказывал о своих странствиях по ярмаркам, о том, как мечтает построить мельницу на реке.
Но покой длился недолго. Однажды на базаре в соседней деревне Анюта услышала знакомый голос – резкий, с хрипотцой. Мачеха. Она стояла у лотка с тканями, громко рассказывая торговке, как её «неблагодарная падчерица» сбежала, украв лодку, и как Игнат до сих пор в гневе. Анюта, спрятавшись за возом с сеном, слушала, как кровь стынет в жилах. Её нашли. Или почти нашли.
Ночью она сидела у печи, обхватив колени, и думала: бежать дальше или остаться? Прасковья, заметив её тревогу, подсела ближе.
– Что грызёт, девка? – спросила старуха, глядя в огонь. – Не таи, расскажи. Я хоть и старая, а помочь могу.
Анюта решилась. Сбивчиво, глотая слёзы, она рассказала всё: о мачехе, об Игнате, о побеге. Прасковья слушала молча, только пальцы её, теребившие край платка, выдавали волнение.
– Ну, – сказала она наконец, – коли так, не дам я тебя в обиду. А мачехе той язык бы прикусить. Завтра с Лёшкой поговорю, он парень смышлёный, что-нибудь придумаем.
Наутро Лёшка, узнав правду, нахмурился, но глаза его загорелись.
– Не бойся, Анюта, – сказал он, сжимая её руку. – Не дадим мы тебя в лапы ни Игнату, ни этой злыдне. Есть у меня задумка.
И задумка у Лёшки была – дерзкая, как он сам. Но об этом Анюта узнала только через день, когда телега с мачехой и Игнатом въехала в деревню…
