Предыдущая часть:
23
Показался вокзал, поезд начал тормозить - Саратов…
Город вроде бы и не изменился - только Волга покрылась льдом, укуталась в снег и стала белой: не ходят теперь по ней пароходы. Ещё летом курсанты разгружали здесь баржи с дровами, мечтали о выпуске из училища. И вот Алексей здесь снова, но совсем уже не тот, каким был до встречи с Самсоном Ивановичем Хряповым - значит, идёт время!..
На привокзальной площади Алексей взял такси и поехал в общежитие университета, где жила Нина. Мелькали знакомые улицы, загорались светофоры, спешили прохожие, а он думал только об одном: "Ну, скорее же, скорей! Сейчас увижу, и всё выяснится".
По коридору общежития шмыгали какие-то девчонки, рассматривали его потихоньку, шептались. А Нины всё не было. Сидеть на подоконнике перед всеми надоело, и Алексей спустился вниз, в вестибюль. Там он и увидел её - шла к подъезду чем-то озабоченная, смотрела под ноги, вошла и не заметила его. На руке у неё болталась чёрная сумочка.
- Нина! Здравствуй!.. - Он шагнул к ней.
Подняла голову, увидела.
- Ой, Алексей?.. Здравствуй. - Ровно так, спокойно - почти и не удивилась. Протянула руку: - Приехал?
- Как видишь.
- А я - сдавала сегодня. Сессия! Девчонки передавали мне: лётчик какой-то ждёт. Ну, я догадалась, конечно. Вот… только освободилась.
Он стоял и с удивлением смотрел на неё. Тёмная шапочка. Золотистые локоны. Голубые глаза - внимательные, спокойные. Спокоен почему-то и сам: вот что, оказывается, удивляло-то - не щёки Нины, схваченные морозцем, а собственное спокойствие. А в Нине – всё просто, знакомо и даже не взволновало. Мысли были о чужой жене, Ольге. Дикость какая-то… Столько мечтал об этой встрече, и нате вам!..
И всё-таки Алексея задело, что Нина не обрадовалась ему тоже - стояла перед ним спокойная и была вроде бы та, прежняя, но и не та, было в ней что-то и новое. Зря ехал!..
- Сдала?
- Четвёрка!
- А остальные?
- В порядке. Теперь - каникулы! Ну, куда мы пойдём?
- Куда хочешь, я - в отпуске.
- В кино?
- Куда хочешь.
- Тогда - в кино. Ужас, как давно ничего не смотрела! Но тебе, наверно, поговорить хочется?
- А тебе?
- На дворе - холодно, и ветер. Здесь - не та обстановка…
- Пошли в ресторан, - предложил он, чувствуя, как поднимается в нём непонятная, глухая обида. "Алексей!.." - вспомнил он её возглас. Одним этим сказала всё.
- Я так и знала, что ты это предложишь! - Она рассмеялась.
- Прости, я забыл, что для интеллектуальной беседы…
- Не злись. В ресторан, так в ресторан. Собственно, лучшего нам и не придумать сейчас. Я тоже хочу есть.
В ресторане было тепло, людей сидело немного - все готовятся к празднику, не до ресторанов. С небольшой эстрады в конце зала играл маленький оркестрик из трёх человек - аккордеонист, кларнет и контрабас: исполняли тягучее негромкое танго. Алексей отыскал незанятый стол и подозвал официанта. Когда тот ушёл, спросил задумавшуюся Нину:
- О чём ты сейчас?..
- Так - разное… Что ты - хороший парень, например. Вот взял и приехал.
- Извини, я сделал ошибку.
Нина стала рассматривать пятнышко на юбке: откуда взялось?..
Алексей пробормотал:
- Если бы я знал, что происходит, ехал бы без пересадок.
- Алёша, я сама не знаю, что происходит, понимаешь? - У Нины вздрагивали губы. - Тебя не было, и мне казалось… А приехал, улыбнулся - и я…
- Что ты?..
- Не знаю… Мне жалко и тебя, и себя. - Она опустила голову, чем-то расстроилась. Поняв её по-своему, Алексей сказал:
- Ладно, я завтра уеду. Отец пишет - невесту мне там подыскали. А что? Всё может быть…
Официант принёс водку и вино, закуску. Алексей налил после его ухода в рюмки, предложил:
- Ну, выпьем за мою удачу с невестой?
Нина взяла свою рюмку, чокнулась с Алексеем, но пить не стала - дрожала рука. Поставив рюмку на место, она смотрела в окно. Алексей спросил:
- Не хочешь, чтобы мне повезло?
- Нет… Просто что-то не хочется пить.
- Скажи, а ты - любишь своего жениха?
Рассматривая оркестрантов, Нина неохотно ответила:
- Не знаю. Он хорошо ко мне относится. Я бываю у него дома. Милые, интеллигентные люди… Собственно, его родители уже привыкли ко мне - относятся как к своей, понимаешь? Было бы неудобно…
- Ладно, не будем об этом. Тем более что и я не святой…
- Ты хороший парень, Алёша. - А сама не смотрела.
- Спасибо. - Он закурил и, чтобы не дымить в её сторону, повернулся к ней боком. Почему-то он тоже боялся посмотреть ей в глаза. Но всё же спросил:
- Почему ты не пришла тогда? Ведь его тогда не было.
- Я это сделала ради мамы. Она очень просила меня об этом.
Он резко повернулся к ней:
- И ты… Так и будешь жить ради мамы и для мамы! А для себя?
- Этим я и себя хотела проверить: насколько серьёзно всё.
- Проверила? - Он налил себе в стопку ещё и выпил.
Нина молчала, и он примирительно произнёс:
- Ладно, давай обедать, наш официант, кажется, несёт уже…
Всё было Алексею ясно: и почему не пришла к нему на выпускной вечер, почему не отвечала на письма. Может, и к лучшему всё, думал он, глотая ресторанную солянку. Понимал, делать ему здесь больше нечего, надо прямо из ресторана - на вокзал, и ехать отсюда домой. И оттого, что всё разъяснилось, ему стало легко - исчезло мучившее его раздвоение. Вот вернётся после отпуска в часть и сделает Ольге предложение. Всё в его жизни станет опять чистым и ясным. Он предложил:
- Ну, что, пошли отсюда? Сейчас рассчитаюсь с этим галстуком-бабочкой и отвезу тебя в твоё общежитие.
Они сидели и ждали, когда подойдёт официант. Рядом заиграл отдохнувший оркестрик. За соседним столом поднялись танцевать размалёванная девица и пожилой толстячок. Девица привычно поправила на бёдрах платье - потянула вниз - и равнодушно приподняла руки. Толстячок был ниже её и напоминал таракана. Довольный, пузатый, он обхватил её короткими лапками и, упёршись в неё своим животом, засеменил в фокстроте.
- Может, потанцуем? - спросила Нина. Голос у неё дрожал.
Алексей посмотрел на толстячка, на его равнодушную партнёршу, на официанта в белой куртке, несущего кому-то на подносе графин с водкой и нарезанную ветчину. Ветчина была похожей на сырые лица пьяниц, и его охватило желание уехать из Саратова немедленно, сейчас же.
- Не хочется что-то, - ответил он Нине угрюмо.
- Как знаешь… - В голосе Нины прозвучала обида. - Тогда пошли?..
Алексей расплатился, и они вышли. В грудь им ударил порывистый, обозлившийся ветер - погнал по утоптанному снегу бумажки, сухие последние листья с деревьев. Над деревьями кружило и галдело растревоженное вороньё. Где-то далеко, видимо, на вокзале, сиротливо тутукнул паровоз - коротко, как вскрик. Кутаясь в пальто и шубы, торопились к трамвайной остановке прохожие. Увидев, что такси нигде нет, Алексей тоже пошёл к трамвайной остановке, взяв под руку Нину, чтобы не поскользнулась и не упала. Поджидая трамвай, на остановке приплясывали мальчишки из ремесленного - стучали большими рабочими ботинками. Возле них, закутанная в платки и телогрейки, стояла женщина, похожая на кочан капусты.
Наконец, показался вдалеке красный трамвай – шёл быстро, раскачиваясь и высекая дугой длинные сине-зелёные искры. Одновременно со звоном затормозил, остановился, и Алексей и Нина вместе со всеми быстро сели в него. Двери захлопнулись.
Трамвай громыхал, раскачивался, звенел. За окнами проносились жёлтые размытые пятна фонарей и мётлы, согнувшихся от ветра, деревьев, похожие на косые мазки тёмным по загустевшему вечернему воздуху. Алексей стоял рядом с Ниной, почти дышал ей в ухо и думал: "А как там Ольга?.." Ещё год назад он был счастлив здесь, барахтался с Ниной в сугробе, целовался, и вот стоят уже, как чужие и далёкие друг от друга люди, каждый думает о своём, потому что время, как этот, продолжающий греметь и раскачиваться, трамвай, увезло их от прежнего и, казалось, счастливого места. Недаром, видно, люди сложили мудрую поговорку о том, что много воды утекло, и что в одну воду второй раз не ступишь. Жизнь не остановишь, и она бесстрастна.
Выйдя из трамвая, они опять шли молча. И опять над их головами стучали под ветром заледенелыми ветвями деревья и кричали озябшие вороны, проносившиеся по ветру с задранными хвостами, как-то боком. Чтобы не молчать, Алексей проговорил:
- Наверное, пойдёт снег.
- Что же ты? Не попытался даже меня поцеловать…
А голос и не шутливый вовсе, дрожащий, хотя слова были насмешливыми. Алексей ответил тоже недружелюбно:
- Из чувства врождённой деликатности.
В нём снова поднялась волна обиды - и против Нины с её женихом, и против города, в котором она училась, против злого ветра, тусклых фонарей. Какая-то неясная, тусклая жизнь везде - без определённости. Все чего-то выгадывают, ловчат или боятся. А снег под ногами скрипел жалобно, прощально и, закрученный поднявшейся непогодой, летел почему-то не по правилам: снизу - вверх, в лицо.
- А я думала, ты меня поцелуешь.
Теперь в голосе Нины звучало желание досадить. Он ответил ей тем же:
- Сейчас у тебя губы холодные - не хочется.
- Как знаешь, не пожалей потом…
Ветер неожиданно стих, и пошёл снег, как предположил Алексей. Навстречу неслись в темноте зелёные огоньки такси - появились, наконец, когда уже отпала надобность. Алексей вспомнил другую ночь, Млечный Путь, бегущего в неизвестность курсанта, которого ждал где-то неизвестный ему новый полк, новые люди. Теперь он этих людей знает, там, среди них, его ждала Ольга. Но теперь нет больше в небе Млечного Пути, некуда бежать - завирюха. Может, и вся жизнь это сплошная завирюха? Алексей оборачивается, но вместо зелёных огоньков видит только красные - эти в будущее не подвезут, занято для других.
Все куда-то несутся, спешат - думают, что к счастью. Он тоже так думал год назад. Тогда тоже была завирюха, но кончилась - дорогу осветила вышедшая из-за крыш луна. Теперь - всё наоборот: кончился свет, и началась завирюха. Завертела, закружила в самостоятельной жизни. Какая же она самостоятельная, если тебя крутит словно невесомую снежинку! Только пошёл по своей дороге, и уже некуда идти? Ничего не видно впереди.
Красные точки огоньков такси похожи издали на тлеющие папиросы. Идёт кто-то и курит. Бросил, и нет огонька - скрылся, истлел. Неужто и люди что папиросы - для тленья, а не для огня? Истлел вонючим дымком, и пропал… Для чего тогда всё?
- О чём ты думаешь? - спросила Нина.
- Об огоньках.
- Каких огоньках?
"Значит, не поняла", - подумал Алексей, и пояснил:
- О короленковских, помнишь? Лодка, осень. Реку сечёт дождь, холодно, неуютно. И вдруг огоньки впереди. Ты же сама мне об этом…
- Ты ищешь свой огонёк?
- Да. Я ищу его с тех пор и ищу.
- Нашёл?
- Нет пока. Когда я отсюда, из Саратова, уезжал летом, то встретил одного страшного человека. Он сказал мне, что все деревья - дрова, а всякая еда - закуска, и больше ничего, и не надо, мол, усложнять. А другой человек - в полку, куда я приехал – сказал другое: "Кто правды боится – сам неправдой живёт". Часто я их теперь вспоминаю. Потому, наверно, и трудно всем, что мир на этих двух в основном поделён. - Алексей замолчал. Почему он сказал ей это, для чего, и сам не знал.
- Говори, Алёша. Мне интересно. - В голосе Нины Алексею почудилось тепло.
- Интересная штука жизнь! - сказал он. - Вот мы с тобой - здесь. А он - где-то в своём городе: тоже в отпуск уехал. У него - своя жизнь…
- У кого, Алёша?
- Ну, лётчик этот, с которым я в полку познакомился. Стихи пишет, дружил - с собакой… Тоже, с кем-то идёт сейчас. О чём-то говорит или о ком-то думает, помнит. А я вот сейчас - о нём думаю. И так все люди: кто-то кого-то помнит, думает. А вместе - мы человечество. Делаем общее дело, связаны тысячами взаимных нитей. Ищем свои огоньки, правду. Пусть ошибаемся, но не "дрова" же!
Она сбоку внимательно посмотрела на него. Он не видел. Наклонив голову, почти выкрикивал, чтобы ей было слышно:
- Люди, наверно… тем и сильны… что кроме своего… личного… - произносил он с томительными паузами, - у них есть и много общего… А если бы у каждого… была только своя "баранка"… или свой поросёнок… то тогда, конечно - дрова… и каждый – сам за себя. Выходит, моя "баранка"… тут не при чём. То есть, не в ней было дело. Нет - цель у меня есть тоже. Но она… ну, как бы это тебе… не только для себя… а чтобы и для других тоже. - Он повернул к ней лицо и, не сбавляя шага, продолжал: - Пусть каждый… на своём месте… делает посильное добро, понимаешь? - спросил он, боясь, что ветерок, поднявшийся снова, относит его слова. - Вот и вся цель. О многом я там, у себя, передумал. Плохо лишь, что равнодушных - больше.
- Алёша, а ты обо мне думал? Вспоминал?
- Смотри, снег-то - перестал!.. И опять вороньё поднялось. - Он отвернулся от неё и смотрел вверх. Зачем говорить ей, сколько и как он о ней думал? Да и кокетство, этот её вопрос! Что же, не понимает, почему он сейчас здесь?
Она тоже смотрела вверх, туда, где над вершинами голых деревьев продиралась сквозь реденький туманчик луна. Тихо сказала:
- Тогда тоже всходила луна, но позднее…
- Ты ведь уже всё решила сама, - сказал он тоже тихо и утвердительно.
- Слышишь - паровоз… Как далеко всё-таки слышно!
- Меня зовёт…
- Нет, ещё не решила.
- Решаешь?
Она опустила голову. Не дождавшись ответа, он ответил сам:
- Завтра уеду. На расстоянии - всегда всё понятнее.
- Мне не хочется, чтобы ты уезжал.
- Тебе… надо сравнить, да?
Молчала, молчала и вдруг всхлипнула:
- Ты стал другим, Алёша. Поцелуй меня… ну, пожалуйста!..
Он остановился и опять с удивлением смотрел на неё, как днём, в вестибюле. Что это с ней?..
- Алёша, мне так грустно, что хочется плакать…
Он легонько обнял её и осторожно поцеловал в тёплые дрожащие губы. Она тихо заплакала, обняв его тоже.
- Запуталась я, Алё-ше-нька. Сама себя понять не могу…
И тогда он стал целовать её мокрое холодное от мороза лицо, не разбирая, где губы, щёки, подбородок. А сам, казалось, оглох - не слышал уже ни ворон, ни шорохов от ветра. Но не было привычного, как при поцелуях с Ольгой, желания. Может, и причиной тому была Ольга со своей просьбой: "Смотри, не женись там!.. Хоть на край света с тобой…" Даже огромные и тёмно-печальные глаза её казались рядом и мешали. Чёрт знает что!.. Целовался с одной - умной, интересной, а думал - о другой, живущей только тряпками, да любовью, корил себя Алексей.
Они ходили опять по городу, играли в снежки, целовались и, несмотря на усилившийся ветер, не могли наговориться - будто плотина прорвалась после разлуки. И не мёрзли - вот что было хорошо и удивительно. И не было конца разговору…
- Алёш, ты любишь музыку?
- Кто же её не любит?
- А кого из композиторов ты любишь больше других?
- Бетховена.
- Да, в Германии были вот и Бетховен, и Шуман, Шуберт, Вагнер, а немцы до сих пор пиликают на своих губных гармониках и не устают от геометрических танго и фокстротов. Чем это объяснить, а?
- 12 лет Гитлер насаждал у них марши. Наверное, поэтому. Так ведь и у нас - гармошка. Мусоргский, Бородин - это ведь не для народа, хотя темпы брали народные.
- Как у тебя просто и ясно всё получилось. А вот у нашего литературоведа - доктор наук, профессор! – всё очень сложно даже по пустякам. Когда я слушаю его лекции, то ощущаю в них какую-то огромную пустоту, заполненную до краёв эрудицией.
Алексей пошутил:
- Как говорил мой дедушка: "Ученье - свет, да вот учёных - тьма!" Так, что ли?
Нина рассмеялась:
- Знаешь, бывают мужчины, глядя на которых, невольно думаешь: когда природа предопределяла их назначение, то в самый последний и решительный момент заколебалась - кого родить, бабу, мужика? И получилось - что-то наподобие. Вот такой, наверное, и мой профессор.
Алексей рассмеялся тоже, а она продолжила свою мысль:
- А есть люди, о которых природа как будто знала всё, что им понадобится, за несколько поколений до их рождения. Мне кажется, она изобретала их методически: от прадеда к деду, от деда к сыну, потом к внуку. Такими мне представляются Леонардо да Винчи, Ломоносов, Пушкин, твой Бетховен.
- Почему - мой? Бетховен - для всех.
- Согласна! Если бы у меня была дочь, я бы научила её чувствовать звуки, как Бетховен во время своей глухоты.
- Каким образом? - Алексей улыбнулся.
- Я говорила бы ей: "Сними пластинку и "дослушай" мелодию дальше про себя: как там, что последует? А потом снова поставь и прослушай. И замри там, где ты только что уже "побывала", но никто ещё не знает, что’ ты там "увидела". Вдруг услышишь и поймёшь, как родилась у композитора эта мелодия. Только не нужно никогда торопиться: понимаешь - спугнёшь!.."
Нина говорила страстно, не глядя себе под ноги, и споткнулась. Алексей подхватил её, и тогда, дотянувшись к его губам своими, она поцеловала его и благодарно прошептала:
- Алёшенька! Спасибо тебе, что ты - есть на белом свете у меня! - Она плотно сомкнула веки, и он увидел на её ресницах 2 светлые большие капли. Над их головами безжизненно светила лампочка на гудевшем от мороза столбе.
Продолжение: