Взлётная полоса, ч1. Разбег, 1 - 4

Борис Сотников

Предыдущая часть:

Ту-2

13
          Тревожные предчувствия, возникшие неделю назад, не обманули Медведева. И хотя никакой конкретной беды вроде бы не случилось - Апухтин уехал, не встретившись больше ни с ним, ни с Аннушкой - тем не менее, Аннушку было просто не узнать: осунулась, как-то потемнела вся, словно сгорело что-то внутри, да и в доме установилась почему-то невыносимая атмосфера. С женой что-то творилось - сохнет, молчит, о чём-то упорно думает, а он не знает, что делать, как вести себя с ней. Это ли не беда!
          И он молчал тоже - выжидал. Что мог сказать?..
          Каждый вечер, приходя с аэродрома домой, он садился ужинать, обменивался с женой незначащими фразами, спрашивал - как дети? А больше молчали. Аннушка либо делала вид, что читает, либо мыла посуду, стирала. Тогда он выходил покурить на крыльцо. Там наваливалась на него темнота, облепленная звёздами, тоска и невесёлые думы. Накурившись, надумавшись, возвращался в дом и ложился спать, зная, что жена не ляжет с ним рядом, пока он не уснёт - будет возле приёмника сидеть, слушать…
          Хорошо, хоть разговоров не затевает - значит, причина не в нём, в самой. Ну, пусть разбирается, лезть с вопросами, если человек молчит, только хуже. Перемелется, пройдёт, тогда, может, и расскажет. А пока и самому нечего голову сушить, надо спать - недаром же в пословице: утро вечера мудренее…
          Сон, однако, вот уже сколько ночей, не шёл к нему, и чувствовал он себя одиноким эхом, оставленным в горах: не живёт, а сиротливо жмётся - к холодным скалам, пещерам, холостяцкой подушке. Не нужен никому, хоть на вершину лети, хоть шарахайся от всего. Но куда же от одиночества денешься? Ступеньки, что ли, построить в горах, снять с неба другую звезду-судьбу? Господи, чего только не придёт в голову, когда не спится!..
          Но как-то он всё-таки засыпал от усталости, забывался. И не успев выспаться, просыпался от разламывающего голову будильника. Некоторое время ещё лежал и смотрел, как вором крадётся в окно серое неутешительное утро. Вот тебе и мудренее - опять всё сначала…
          И снова проходил день - нелёгкий, рабочий. И опять наваливался вечер своими потёмками. Стал ходить в духан - плохо без света в доме, отгорела звезда… А другой у него нет и не будет уже никогда - не может быть у однолюба.
          Он боялся теперь этих вечеров. Ну, о чём, о чём она всё думает? Что произошло, чем не угодил? Неужто из-за этой бытовой глухомани? Нет, тут что-то иное… погас и у неё какой-то свет.
          И вдруг явились неожиданные гости – подвыпивший Одинцов привёл с собой нового лётчика, у которого недавно принял экзамены. Парень смущался, был трезв, но Одинцов настойчиво подталкивал его вперёд. Когда вошли, объяснил:
          - Добрый вечер! Вот, привёл к вам читателя - пропадает от нашей скуки. В полковой библиотеке, говорит, хороших книг нет, а у вас, я сказал, хорошая своя библиотека. Я - тоже начал себе подбирать книги, но… пока мало чего нашёл. Надо в городе, у букинистов…
          Жена сидела возле радиоприёмника - говорила, немцы передают речь Черчилля, произнесённую им в английском парламенте - увидев гостей, обрадовано поднялась. Одинцов, не знавший немецкого, спросил из вежливости:
          - О чём они там, Анна Владимировна?
          - Речь Черчилля в парламенте. - Аннушка выключила приёмник, чтобы не мешал. Но Одинцов продолжал её спрашивать:
          - Интересно?
          Жена пожала плечами:
          - Завтра всё будет в газетах.
          - В пересказе? Или комментарии "по поводу"? - Одинцов усмехнулся. - Это не то… - И завёлся, несмотря, что пришёл не один - при этом Русанове: - Чёрт знает!.. Весь мир будет в курсе, что он сказал. И только мы - о чём сказал. Закон! Капиталисты почему-то не боятся, что их несознательный народ всё будет знать. А нашему, передовому в мире, этого доверить нельзя: перепутает ещё, за кем правда? Вот ведь что получается…
          Медведев помнил, что в тот вечер с его женой произошёл какой-то сдвиг - стала после этого улыбаться, отходить. Но сам он сильно испугался тогда, это отразилось даже в его дневнике, который он пописывал иногда. Вот и теперь, когда гостей уже не было, он, перечитывая свои мысли и ощущения, всё ещё переживал: "А что, если этот Русанов начнёт где-нибудь болтать о том, что тут видел и слышал?.." Правда, Одинцов за него поручился, но ведь вот что они намололи тут…
          Перечитывая запись - протокольно сухую, короткую, Медведев, казалось, вновь слышал и видел всё… Как испугался тогда, после тирады Одинцова, и, чтобы разрядить обстановку, обратился к Русанову:
          - А вы какие книги больше любите, современные или классиков?
          Русанов беззаботно ответил:
          - А мне всё равно, если интересные. Но лучше про современность, конечно.
          Аннушка спросила его с вызывающей подковыркой:
          - А вы читали и неинтересную классику, да?
          Он, видимо, почувствовал это, потому что ответил с вызовом тоже:
          - Читал.
          - Ну, и что же это было, например?
          - Например, "Дон Кихот".
          - Что же вам не понравилось?
          Пытался остановить жену:
          - А-нну-шка!.. Зачем?..
          Но Русанов остановил самого:
          - Ничего-ничего, Дмитрий Николаич! Я понимаю… Классика, бессмертный символ добра и благородства. Ещё в школе вдалбливали это…
          - Что же в этом плохого? - спросила жена. Но по её лицу было видно, что ей интересно. Она даже заторопилась: - Садитесь, пожалуйста, я сейчас чайник поставлю, чаю попьём.
          Когда она вернулась, мальчишка ответил на её вопрос, напомнив его:
          - Что плохого в этом символе? - сказали вы. - Плохо то, что в этого Дон Кихота - нет веры. Вместо подлинной жизни - длинная и скучная ерунда. Разве это литература - после Чехова или Мопассана?
          - Ну-у! - протянула жена как-то слишком уж с превосходством в голосе. - Это же разные вещи! Мопассан и Чехов - это реалисты, а Дон Кихот Сервантеса – это символика добра и благородства, как вы сами сказали.
          - Но от его доброты все только страдали. Какая же это доброта? У Сервантеса в этом смысле – сплошные противоречия собственному же замыслу. Вот что получается.
          - Почему же такая категоричность?
          - Категоричность? - переспросил он с удивлением. - Почему же категоричность? Просто это моё мнение. Я же не претендую на истинность, как литературные критики.
          Русанов оказался не так прост, как думалось. И Аннушка спросила его даже несколько растерянно:
          - Ну вот, вам уже и критики не угодили. Чем же?
          Он и тут нашёлся:
          - А они у нас - всегда от имени народа. Но в категоричности - обвиняют любого не согласного. А ведь если по-честному, то всякое мнение, любого человека, можно рассматривать как категоричность.
          - Почему вы так считаете? - Она смотрела на него уже с интересом.
          Он начал объяснять сбивчиво, но мысль свёл к тому, что когда в обществе принимается какое-то уже устоявшееся мнение по вопросу, то оно воспринимается всеми, как не подлежащее сомнению, выраженное как бы самим народом, идущее от его имени. Но первого же, кто не согласится с этим, всегда можно обвинить либо в ереси, либо в категоричности, будь он хоть самим Галилеем. А если уж это простой смертный, то он как бы вообще не имеет права иметь личное мнение.
          - Как же тогда разговаривать? - закончил он. – От "мы", что ли, как императоры? На все случаи жизни есть клише.
          - А вы - ёрш!.. - сказала Аннушка, но не с осуждением, а скорее, с одобрением.
          От её потепления и улыбки посветлело на душе. И хотя жена не согласна была с рассуждениями молодого лётчика о Дон Кихоте, Медведев и сам думал почти так же, как этот парень, только стеснялся в этом признаться. После книг Мельникова-Печерского, которые недавно прочёл, "Дон Кихот" Сервантеса действительно казался уже мыльным пузырём-пустяком. Ладно, пусть символ там добра и благородства, но зачем же так нудно и длинно, так много страниц? Вон Паустовский: тоже умеет мыльные пузыри выдувать самых красивых расцветок. Но ведь не на тысячу же страниц! Смотри ты, парнишка, а уже не обманешь, на мякине не проведёшь. Ему не символы благородства нужны и другие клише, а саму искренность и правду подавай. Тут сильные книги нужны…
          Медведев спросил Одинцова:
          - Ну, а ты что скажешь, Лев Иваныч?
          Одинцов хотя и был под мухой, но рассудил здраво:
          - Я тоже за серьёзность в литературе. Жизнь - должна быть похожей на жизнь. Хотя народ у нас, наверное, самый несерьёзный во всём мире.
          - Это почему же?
          - А вот возьмём хотя бы наших офицеров. Все пьют, матерятся. К жизни относятся - легкомысленно. Как и народ, который всегда верит в обещания начальства. Вот оно-де разберётся, посовещается, и построит всем нам счастливую жизнь. Вернее, укажет путь, как нужно строить. Ну, где ещё можно встретить такую несерьёзную веру?
          Медведев досадливо заметил:
          - Критиковать - легко. А сам-то ты - что предлагаешь?
          Одинцов помолчал, думая, а потом рассмеялся:
          - Так ведь и начальство у нас тоже - самое несерьёзное в мире.
          - Почему же? Вон Лосев…
          - Я не про его уровень - повыше… Готово обещать народу всё, что угодно, какую угодно лапшу. Будто главная цель и забота у всех - не самим жить, а тем, кто после нас будет. А на самом деле, думают только о себе: жрут, пьют, гуляют. А остальные - хрен с ними! Как-нибудь тоже, мол, проживут - на воровстве, не передохнут. Разве это - серьёзно? Где ещё такое, кроме как у нас?
          В разговор влез и Русанов - спросил Одинцова:
          - Ну, а почему эта несерьёзность у нас?
          Одинцов вздохнул:
          - Я думаю, от запуганности и необразованности. Ну, что такое: 12 человек на тысячу - с высшим образованием? Да и те - все почти в крупных городах. В деревнях - 5-6 классов, разве это образование? Вот и верят во всё, да боятся.
          - А сам - не боишься? - спросил Русанов.
          Одинцов опять помолчал. Усмехнулся:
          - Мне - терять нечего. Поэтому я сам себе ответчик и никого за собой не потяну, можете спать спокойно. - Он помолчал ещё, добавил повеселевшим голосом: - Если бы я был писателем, как Сервантес, я про наших офицеров выбрал бы самый несерьёзный, насмешливый стиль.
          - Почему? - спросил Медведев с облегчением – рад был, что съехали опять на литературу. Одинцов, казалось, тоже забыл о своих опасных высказываниях, продолжал:
          - Почему? А для единства, так сказать, формы и содержания.
          Русанов обиделся:
          - Это - как о дураках, что ли?
          - Зачем - как о несерьёзных людях. Это не обязательно дураки.
          - А себя куда относишь - к серьёзным?
          В комнату вошла хозяйка с подносом - принесла печенье. Разговор соскользнул на варенье, которым она стала угощать, и Медведев успокоился: завтра и не вспомнит никто, о чём тут говорили. Да и Русанов показался ему порядочным и даже любопытным парнем. Увидел на стене копию с "Союза Земли и Воды" в багетовой рамке и искренне удивился:
          - Вы любите Рубенса?!.
          - А что ж тут такого? Да и другой картины в магазине не было. А вы - не любите? - весело проговорила жена.
          - Нет, - честно признался он. - У него все люди - уж очень жирные! Даже дети: на 40-летних похожи своими задами.
          Одинцов заметил:
          - Так ведь во времена Рубенса - идеалом красоты считалось физическое здоровье, дородность.
          Русанов покраснел. А Одинцов, продолжая думать о чём-то своём, проговорил:
          - Сколько существуют на земле люди, всегда были разные мнения. Потому что сами люди разные: злые и добрые, умные и дураки. И - равнодушные. Этих особенно много стало.
          - Ну и что? - не понял его Русанов.
          - Из-за них - все стали думать одинаково.
          - Всё равно не понял, - признался Русанов.
          - Я хотел сказать, - Одинцов улыбнулся Русанову, - что хорошо, когда встречаешь неравнодушного.
          - Почему - хорошо?
          - Фу ты, какой!.. Из-за равнодушных - добрые часто оказываются в меньшинстве.
          - Почему? - продолжал Русанов не понимать.
          - Да потому, что равнодушные - всегда только за самих себя, а не за справедливость, - спокойно объяснил Одинцов.
          - Ну и что?
          - Вывод: кто правды боится, сам неправдой живёт.
          - Пейте чай! - сказала хозяйка. - Остынет!
          Медведев заметил, глаза у жены блестели, лицо разрумянилось - не знала, чем угодить гостям, что им поставить ещё. А гости пили чай, опять спорили, и Медведев понял, от чего так изменилось настроение Аннушки - в дом пришли разговоры, энергия, и он позавидовал чужой молодости, тому, что изменилась и жизнь. В неё входят уже другие люди, не такие, каких он знал во времена своей молодости. Наверное, это правильно, думал он, прихлёбывая горячий чай: молодость - счастлива не только от молодости, но и от идей, которые открывает. А впрочем, какие бы проблемы ни решало старшее поколение, всё равно молодёжь будет жить с улыбками на лицах и с дерзостью в глазах - так уж устроена жизнь. А сильнее жизни нет ничего на свете. Действительно, не петь же этому Русанову нашу "Каховку"! Другая жизнь, другие и песни. Может, он и Рубенса отвергает не столько потому, что ему не нравятся жирные люди, сколько потому, что у каждого поколения свои идеалы красоты и свои песни. Важно то, что его поколение стало хоть чуточку смелее в суждениях. А мы - жили и думаем по установленному до нас стандарту, "клише", как сказал он. Наверное, это и почувствовала Аннушка, что обрадовалась, словно свежему ветру. Да ведь собственные-то натуры - уже не изменить. Но практически и русановы, вряд ли, что смогут изменить в режиме сталинизма.
          Когда гости поднялись и стали прощаться, Одинцов спросил:
          - Анна Владимировна, а где это вы так изучили немецкий?
          - Начала - ещё в Германии, а потом - сама.
          Проводив гостей на улицу, Медведев покурил и вернулся в дом. Аннушка сидела возле приёмника, охватив голову руками - даже посуду не пошла мыть. Кажется, ждала его.
          - Ну вот, ушли… - сказала со вздохом. - А мы – опять будем идти по жизни без собственного мнения, хотя знаем, что дни не повторяются, снова жить не начнёшь.
          Говорила тихо, а казалось - кричит. Возразил:
          - Разве мы виноваты в этом? Зачем так…
          - Мы - тоже. Потому что молчали всегда. И сейчас всё молчим, молчим. Почему молодые знают - чего хотят?
          - Они - тоже не знают. Вон сколько "почему" всяких было!..
          - Зато у них… есть уже несогласие жить так дальше. А у нас - нет даже их простоты и радости восприятия окружающего. Будто мы какие-то чужие в этой жизни, лишние или рано состарившиеся. Стоим где-то сбоку, и смотрим…
          Бухнула всё это, и вроде ответа ждёт: лёгкий вопрос задала. Подпёрлась кулачком снова, и смотрит в далёкое. Хотел возразить ей: молодые - тоже мучаются, и не так уж радостно воспринимают окружающее бытие. Но передумал: только душу травить. Слава Богу, что хоть от молчания своего отошла. Но было в её позе опять что-то недосказано одинокое. Трудная штука жизнь! А семейная - и того тяжелее.

                14

          В полку появился новый офицер - капитан Тур, Павел Терентьевич. Его знали ещё не все, но знали, что приехал кандидатом на освободившуюся должность парторга - прежний, капитан Хомяков, умер в госпитале после продолжительной болезни.
          В ожидании отчётно-выборного собрания – утвердят его кандидатуру, быть Павлу Терентьевичу секретарём партийного бюро полка, не утвердят, придётся вернуться в распоряжение политического управления штаба Воздушной Армии - Тур ходил по гарнизону, присматривался к офицерам, солдатам. Разузнавал бытовые подробности, интересовался всякими мелочами и… составлял "карту".
          "Карта" не была личным изобретением Павла Терентьевича, но гордился он ею, словно гениальным открытием, хотя и понимал, что не столько в ней гениальности, сколько практической выгоды. "Карта", на первый взгляд, была простой. Не было на ней ни меридианов, ни градусов, ни городов, ни рек. Обыкновенная схема, напоминающая своими квадратиками и кружочками структурный состав пехотного полка и приданных к нему служб. Квадратики, кружочки, треугольнички соединялись линиями - красными, зелёными, синими. В квадратиках, кружочках - фамилии. Вот и всё, ничего особенного. Но Павел Терентьевич называл это пышным именем - "карта взаимосвязей". Он знал: это не просто кружочки, линии и квадратики, нет! Это сложное сплетение человеческих взаимоотношений, характеров. Мир человеческих страстей и пороков. Сведения о дружеских и родственных связях, о том, кто к кому ходит и зачем, как друг к другу относится.
          На новой карте Павла Терентьевича самый большой и верхний квадратик - с фамилией "Пушкарёв". И линии от него идут к кружочкам, треугольничкам, другим квадратам. Линии простые, зелёные, 2 синих и одна красная. Пушкарёв - командир дивизии, генерал. А кружок с фамилией "Усольцев" из полка Лосева соединён с квадратиком генерала красной линией. И нет в этом ничего особенного: всё логично, правильно. Генерал дружит с простым техником звена - заядлые рыбаки, знают друг друга не только по рыбалке, а дружат, говорят, даже семьями. Этот Усольцев будто бы умник, историк, интересный за столом человек. А ещё он в хороших отношениях со своим подчинённым, техником Расторгуевым. Расторгуев - пешка, никто, младший лейтенант в мазуте, а надо и к нему теперь провести красную ниточку, от Усольцева. В случае чего Павлу Терентьевичу ясно, какую линию с ним держать. Ни критиковать, ни вообще трогать - нельзя: беды наживёшь. Красная линия дружбы, считай, почти что синяя - "родственная". Кто же на красный свет ходит? Только пьяные и дураки.
          Идут на "карте" линии и от других начальников и влиятельных лиц: от Лосева, замполита, командиров эскадрилий, их жён. К замполиту Васильеву в кружок тянутся отовсюду линии чёрные, простые: веса у человека нет, установлено точно.
          Много на карте линий, в глазах даже рябит. Сходятся в пучок, расходятся веером, переплетаются. Но Павлу Терентьевичу всё там ясно - как пауку в концентрической паутине с радиальными нитями. До собрания ещё далеко, а уж он всё знает, всё изучил: за какую ниточку потянуть, какую ослабить. Если фамилия заключена в треугольник - это значит, что у человека тяжёлый ершистый характер и натура бойца: признаёт один штыковой бой. Кружок - это безволие, обтекаемость. Лосев, например, это треугольник в квадрате с вылезшими наружу углами-штыками - всё есть, и ум, и значение, и - "коротким коли"! Великое дело "карта взаимосвязей"!
          Познакомил его с этой идеей старый председатель колхоза, когда Павел Терентьевич был в отпуске в родных краях в начале войны - заехал после окончания штурманской авиашколы на 3 дня: было по пути на фронт. Чем-то он понравился тогда председателю, старик и выложил ему "карту" за бутылкой самогона.
          - Всех председателей колхозов в нашем районе я пересидел. Жили мы тут всегда суматошно, непонятно даже, можно сказать - будто в колоде карт, которую то и дело тасуют. Особенно при секретаре райкома Василии Ивановиче Чумакове. Лютый был секретарь! Сядет жирной горой за столом и сердится. Дверь в кабинет держит открытой, чтобы всех председателей колхозов, которых созвал, было видно - с утра дожидаемся у него в предбаннике. А он - всё не зовёт: один сидит, доводит нас до предпоносной кондиции. Взгляд поверхностный – вроде о загробной жизни уже думает. А потом сымет телефонную трубку, и пошёл, пошёл гонять чёрный диск нервным прокуренным пальцем! Первая это ему радость: досаду по телефону взорвать. И уж тут, не приведи Бог, если дозвонится до кого и тот ему ответит. Тогда крик начинается - до развязывания пупка. Ну, и дрожание в голосе, конечно. И всё выше, выше берёт, пока не сорвёт петуха. Воздух при этом - всё рукой рубит, будто Чапаев саблей работает.
          Ну, поруководит таким вот манером, чтоб видели - герой, генерал! Остынет маленько, тогда уж призывает к себе секретаршу, с которой жил прямо на работе. Тут уж другой колер у него начинается. По кабинету всё ходит, ходит, диктует. И рукой - в волосы, в волосы: кидает их назад. Красный делается, как от удовольствия. А потом уж за нас принимается - при девке при этой жопастой. Тут уж ему - полное удовольствие: не надо и женщины. Любил, сукин кот, покрасоваться, а нам страху в штаны нагнать.
          Помню, председатель соседнего колхоза, Гребешков, старик, до того растерялся, когда он ему крикнул "вон!", что от огорчения свои бумажки в портфель не мог уложить. Тискает их, торопится, а они у него – на пол. Он за ними, елозит по паркету партийному, весь красный от неприличной позиции, чуть не плачет. Наконец, управился, выскочил к нам в предбанник, хвать своё пальтишко с вешалки, а в рукава-то - не попадёт. И губы мелко дрожат.
          Короче, делал этот секретарь с нами, что хотел - только что не спал. Но волю - насиловал. Кого снял, кого понизил за годы своего царствования, а я вот - всё на месте, с самых довоенных лет. А отчего, спроси ты меня? А оттого, отвечу тебе, что знал я все ниточки в своём районе - куда, какая, и от кого тянется. Для тебя вот, например, официантка в ресторане – девка без образования, плюнь и разотри. А для меня - уважаемый это человек, я ей в ноги поклонюсь, ежели надо. И здороваюсь всегда первый. Потому в точности знаю: к ей второй секретарь по мужскому делу заглядывает. А раз так, дамочка она, значит, со значением под задницей. Мне понимать надо: в случае чего, он - ей поверит, когда залезет, а не мне. Стало быть, мне с ей надо аккуратно себя соблюдать: девка с капризом в душе, и в фигуре у неё соблазнительная истерика наблюдается. Так что заметную красоту - надо ценить.
          Однако ж и ум - тоже. Всех поставками сверх плана всегда давили да угнетали, а мой колхоз - ничего, дышит ещё. Вот как. Карта эта, скажу тебе прямо - великое дело. Но и тонкое: в карты - тоже надо уметь… Когда простую себе взять, если дают, а когда и с козырной любовницы пойти, чтобы в дураках не остаться - лучше отдать, найдётся потом другая. Советую: заведи карту!
          И он завёл. Сперва робкую, неуверенную, как первая любовь. А потом точную, циничную, где чувства оголены: тоже понял всё про жизнь. По службе с того времени пошёл уверенно, гладко, как по накатанной санной дороге. Накатывал, конечно, сам. Поступил - сумел поступить! - в военно-политическую академию, и теперь уже заканчивает. Нет, "отвода" ему быть не должно.
          И хотя знания у него были с частыми интервалами - то пусто, то что-то есть - Павел Терентьевич был о себе самого высокого мнения. По новому гарнизону ходил с лицом ясным, улыбчивым: апостол, не человек. Роста он невысокого, коренаст и крепок. Широкие плечи, короткая сильная шея. Щёки - большие, бабьими ягодицами. Крепкий вислый нос, прокуренные зубы и - прямо таки, знаменитая - нижняя губа: вареником.
          А ещё Павел Терентьевич прост - из глубинки, из самого народа, можно сказать, вышел. Правда, не хотел уже возвращаться: образованием был потревожен. Но одну поговорку народную всё же ещё помнил и часто любил произносить вслух: "День да ночь, сутки прочь". И ещё одну вариацию: "В пень колотить, лишь бы день проводить". От себя лично, от образованности, прибавлял: "А денежки-то - идут!". Обе поговорки касались тунеядства. Это всё, что связывало его теперь с народом. Тоже своеобразная ниточка… "Партийная"!
          Женился Павел Терентьевич также по партийному признаку - на секретаре райкома комсомола, красивой Любаше, пожизненно доставшейся ему в одной из командировок. Девка она была породистая, сметливая, сразу поставила всю его холостую жизнь на правильные женатые рельсы. И покатился их семейный поезд от станции к станции гладко, легко и прибыльно. Появилась дорогая мебель, посуда, появился и сын Андрюшка. Рос карапузом румяным, крепким - в отца. Даже губу нижнюю так же отваливал - маленьким розовым вареничком. Чего ещё было желать? И Тур не желал. Любил жить сытно, спокойно, просто. Просто - это носить шёлковые кальсоны осенью.
          И был ещё при этом у него один принцип: "Живи сам, и не мешай жить другим". Хороший принцип, святой, перенял его у одного тёмного кудрявого барашка, работавшего в суде и бравшего деньги у подсудимых. Познакомился он с ним в ресторане, за одним столом оказались. Потом встречались ещё. А "живи сам и не мешай" у "барашка" было тостом. Вот он это кредо перенял, и ни разу его с тех пор не порушил. Наоборот! Все норовят бить, попавшего в грязь, а у Павла Терентьевича - правило: тащить из грязи, помогать. Грязный человек - ох, как помнит такие услуги, когда отмоется! Выпутается - всю жизнь будет тебе благодарен. Поддерживать будет. А чистые - эти с идеями всегда в голове, народ невыгодный. Лучшая опора в жизни - грязные: что "быки" под железнодорожным мостом. И на белом свете – их больше, считал Павел Терентьевич. Держаться надо за крепкое большинство, Тур в этом смысле был за "демократический централизм".
          Но одного человека в полку Тур всё же боялся - совершенно "треугольного" Петрова, командира третьей эскадрильи. Не думал встретить его здесь…

          Сергей Сергеич встретился с Туром носом к носу в духане Нико - Тур пил пиво. Петров не узнал его, но тот узнал Сергей Сергеича.
          - Здравия желаю, товарищ майор! Не узнаёте? Пивком пришли побаловаться?
          - Здравствуй, капитан. - Сергей Сергеич отставил кружку, внимательно посмотрев, сказал: - Что-то не припомню, ёж тебя ешь. Воевали, что ли, где-нибудь вместе? - Добродушно улыбнулся.
          Маленький, тучный, как и Петров, капитан светился довольством. Лицо его распускалось в улыбке, словно сметана в борще.
          - Точно. Младший лейтенант Тур, 43-й год, помните? Вот, парторгом к вам теперь. А вы, значит, всё летаете?
          - Да, работаю вот, летаю. - Улыбка на лице Петрова окаменела: узнал. "Эк, раздобрел-то, что те поп!.."
          - Это хорошо. Родине нужны опытные лётчики. Партия всегда нас учила - кадры, кадры и кадры. Главное - это кадры.
          - А в чужих армиях, ёж тебя, разве не то же самое? - недобро спросил Петров.
          - А при чём тут чужие?..
          В духане сидел за пивом капитан Озорцов. Петров посмотрел на его серый штатский костюм, встретился с внимательными глазами и опять повернул лицо к Туру. По спине прошёлся холодок - такой он испытывал на фронте, когда неожиданно появлялись в небе мессеры. Ответил всё же, как хотел:
          - За рубежом, спрашиваю, не так, что ли? Им там - не кадры нужны по-твоему, дерьмо?
          - Вы это к чему? Что-то я вас не пойму…
          - Врёшь, всё ты понимаешь. Но и я тебя давно понял - ещё в 43-м! Ты - человек "лей-вода". Всю жизнь ты говоришь либо прописные истины, либо врёшь, как сейчас. А знаешь, почему у тебя такой метод общения?
          Тур вскинул глаза.
          - Не об чем тебе с нормальным человеком поговорить, вот что. На диване лежать, руки за голову и глаза в потолок - это каждый умеет! А ты, если комиссаришь, человеческое слово для людей отыщи, выбей из них слезу. В угрюмости ведь живём, разве не видишь? - Петров дунул в кружку на пену.
          - Ну, вы ещё пожалеете!.. - тихо пообещал Тур. – Я у вас в полку теперь буду. Парторгом, - напомнил он.
          - Не изберут тебя.
          - Изберут, не беспокойтесь.
          - Это почему же? - простодушно изумился Петров. - Да я - первый дам тебе отвод. Да такой, что!..
          - Меня "сверху" прислали. Значит, рекомендуют. И отвод одного любителя… выпивок – я тут уже навёл справочки! - ничего изменить не сможет! - тихо, но с ударениями говорил Тур. - Да и что вы знаете обо мне такого - что?! Я – на последнем курсе политакадемии!..
          - Ду-рак ты! - сказал Петров сначала беззлобно. А потом прибавил, озлившись: - Сука на скипидаре!
          - На старые заслуги надеетесь?
          - А ты? На партийную арифметику: сколько рук за тебя потянется? Погоди, кончится эта слепая арифметика. Придёт время, послушают и один голос, если разумный.
          - Вам что же, устав партии не по душе?
          - А я те - не об уставе: о таких вот, как ты! Которые шкурники. На фронте, небось, струсил? А по своим - вон как словами строчить научился!
          Тур дальше слушать не стал, выскочил из духана злой, налившийся краской. И "вареник" сразу над каменным подбородком угрюмо навис - обидели. А Сергей Сергеич впервые вдруг обнаружил, что пиво имеет горький привкус, что в нём много пены, которая легко плавает наверху и держится за края цепко, липко - как написанная на бумаге неправда, которую не соскребёшь. Пить ему расхотелось, домой пришёл расстроенным, часто курил, не мог успокоиться. И не хотелось теперь вспоминать, а оно само лезло в голову, тянулось, как ниточка из клубка - плелось, грезилось…
          Зима 43-го была тогда старая, дряхлая, и по утрам раскисала водяной кашицей - вот-вот начнётся распутица, раскиснут аэродромы, и боевым вылетам на врага - конец. Командование понимало это и торопилось использовать авиацию - пока ещё можно. Вылет планировался за вылетом.
          Полк нёс потери, не хватало людей. В один из таких трудных мартовских дней и прибыл в землянку Петрова Тур. Представился по всей форме: "Штурман экипажа, младший лейтенант Тур, закончил Ташкентскую школу стрелков-бомбардировщиков и прибыл для дальнейшего прохождения службы!". Щёки тугие - подмётками, вид - бравый, лицо - служебное рвение.
          Сергей Сергеич обрадовался новичку, словно родному племяннику: эскадрилья готовилась на утро к боевому вылету, а у лётчика Пащенко заболел штурман. Брать экипаж из другой эскадрильи Петрову не хотелось: ещё неизвестно, кого дадут, а Пащенко - лётчик был опытный, в родной девятке, словно гусь слётанный, не подведёт. Решение созрело мгновенно.
          - Как тебя звать-то? - спросил Петров младшего лейтенанта.
          - Павлом. - "Вареник" с готовностью растянулся в улыбке.
          - Ты, вот что, Паша, ёж тебя ешь, - начал Сергей Сергеич как командир эскадрильи, - бери-ка ты карту и прокладывай на завтра маршрут. Полетишь с Пащенкой. Сашка, где ты? - Он обернулся, отыскивая глазами лётчика.
          - Я, товарищ майор! - В углу землянки поднялся рослый лётчик с угрюмым взглядом.
          - Подь-ка сюда. Вот штурмана тебе тут сыскал: чужого брать не будем - готовьтесь! А ты, Паша, - ласково продолжал Сергей Сергеич, - об этом пока помалкивай, понял? А то командир полка узнает, не разрешит, поди. Скажет, района полётов, мол, новичок не изучал, не в курсе, а вдруг придётся на одиночный полёт перейти, ну, и так далее. А слетаете, я ему и доложу потом: "Прибыл вот новичок, схода попросился в бой. Уже, мол, обстрелян". Резину с тобою тянуть и не будут.
          Тур, часто моргая, спросил:
          - Значит, громить ненавистного врага? Буду обстрелян…
          - Вот-вот, громи! - не заметил Сергей Сергеич растерянности. - Ненавистного - это уж точно! Если б не он, сука, мои ребята уже сидели бы сейчас не со мной тут, а с невестами. В общем, готовься! - Петров отошёл к лётчикам и принялся объяснять им, как они должны строить завтра манёвр, если навалятся мессеры.
          Подошедший к Туру Пащенко тронул его за плечо:
          - Ну, пошли, что ли? Познакомимся, расскажу тебе всё.
          Новичок поинтересовался:
          - А если командир полка всё же узнает? Нарушение… И зачётов я не сдавал по матчасти.
          - Война, брат! - Пащенко хлопнул новичка по спине. - Вой-на!.. Какие тут зачёты? Да ты не дрейфь, - ободрял он дружески, - командир полка - мужик мировой, поймёт. А зачёты - я сам их завтра у тебя приму: за один полёт! Такого насмотришься в воздухе, всю жизнь потом не забудешь! - Лётчик улыбнулся.
          - Как это - сам?..
          - А так. Ненавистного врага, как ты тут верно подметил, можно бить и без зачётов. Не дрейфь, я тоже боялся в первый раз, а потом привык.
          Утром, однако, когда пришли на аэродром, выяснилось, что командир полка, мужик хотя и мировой, но каким-то чудом узнал всё о Туре, и вылет с ним запретил. Пришлось Петрову спешно брать экипаж из другой эскадрильи, тот его порядков в лётном строю не знал, а готовить его, объяснять всё толком, было уже некогда. Плюнул с досады Сергей Сергеич, посмотрел на присмиревшего Тура, как на дерьмо, в которое случайно попал ногой, и полез злым медведем в кабину.
          Ещё не взошло солнце, но горизонт уже кроваво горел - туда больно было смотреть. Заря - розовая, снег - розовый. Натыкаясь на заледенелые кочки, бежала по лётному полю кровавыми змейками сахаристая позёмка. Злой ветерок вышибал из глаз непрошеную слезу. Казалось, будто в замершем на западе, стылом лесу притаилась свирепая буря и ждала своего часа, чтобы вырваться оттуда настоящей бедой и разрушением. А пока только по-утреннему морозило и тянуло из леса холодом.
          Ракета. И самолёты один за другим пошли на взлёт в сторону леса. Пащенко после рассказывал: Тур смотрел на взлетающих и с ужасом, и с тайной радостью – сам он оставался на земле. А Пащенко рядом с ним матерился, подняв меховой воротник. И скользила, всё бежала от холода к оврагам позёмка.
          Экипаж, который полетел вместо Тура и Пащенко, с задания не вернулся. Когда на девятку "Деда" навалились 2 мессера, лётчик этот не удержался в слишком плотном строю, к которому "Дед" приучил своих, и, боясь столкновения, оторвался от эскадрильи метров на 50, там его фашисты и подожгли. Сергей Сергеич не мог простить себе этой потери. Его лётчики знали: эскадрилья в плотном строю прикрывает друг друга огнём так, что истребителям невозможно к ней подойти – нет не простреливаемой зоны ни снизу, ни сверху, ни с боков. Погибший лётчик не был слётан с девяткой по-петровски. И Сергей Сергеич с того дня сделал для себя вывод: из чужих эскадрилий экипажей не брать.
          Сделал свой вывод, оказалось, и Тур. Долго осваивался, не смог сдать с одного раза всех зачётов, пересдавал, а под конец "отравился" консервами и попал в лазарет. Вышел оттуда не скоро, "ослабевшим", лётно-медицинской комиссии не прошёл и кончил тем, что заменил комсорга полка, которого перевели в другой полк. Должность у Тура стала нелётной.
          Сергей Сергеич о нём сказал:
          - Понял я его. Трус, а идёт к своей цели, как воробей к рассыпанному зерну - с прискоком, с оглядочкой, вроде и не туда ему.
          И вот встреча. Туру было тогда 28. Каков же он теперь?.. Сергей Сергеич взял и рассказал всё своему соседу, Медведеву. Вот тут и вспомнила его жена, как Тур проходил лётно-врачебную комиссию у них в госпитале: "не видел" половину таблицы у окулиста, нагнал себе давление каким-то образом до 220-ти, и сердце работало с перебоями. Не знали они тогда, в чём дело, и забраковали его для полётов. А теперь-то вот картина, наконец, прояснилась, сказала Анна Владимировна, смеясь. Тогда Сергей Сергеич вернулся домой, налил себе стакан водки, чтобы не нудиться больше, хватанул, и отошёл ко сну.

          Партийное собрание полка открыл майор Васильев. Он объяснил, что в полку долгое время отсутствовал штатный парторг, и что вот командование из политуправления дивизии рекомендует им нового товарища, капитана Тура.
          - Товарищи коммунисты, - закончил он, - капитан Тур расскажет нам сейчас свою биографию. Потом дополню кое-что я. Выступите, товарищи, и вы, кто пожелает. Зададите вопросы, у кого появятся. Словом, порядок обычный. Прошу вас, товарищ капитан!..
          Тур прошёл к трибунке увалистым начальником, привыкшим к вниманию, и начал рассказывать свой послужной список. В голосе его поигрывало сытое достоинство. К трибунам он, чувствовалось, привык – держался там, как памятник на могиле, словно навечно врос. А выступал – как представитель райкома: речь-обещание, о которой завтра забудут все. Разумеется, заверил коммунистов, что доверие оправдает, сделает всё зависящее от него, чтобы полк стал передовым.
          Сергей Сергеич сидел в середине зала и, прислушиваясь к словам Тура, думал. Да, Туру поверят, хоть и сыплет с трибуны сухой горох. Во-первых, много лет с тех пор утекло, да и люди, мол, меняются со временем. Опять же, Тур на последнем курсе академии политработников. Значит, с бумагами у него тоже всё в порядке. Чем его теперь возьмёшь? Доказательств особенных нет. Промолчать? Подло как-то, трусовато. На фронте не боялся вроде, а тут… Опять же, ёж тебя, где тогда партийная принципиальность! Нет, выступить надо…
          - В настоящее время, товарищи, прибыл вот к вам, - кончил Тур представляться и знакомить людей со своей биографией.
          "А кто поверит мне? - всё ещё мучился Сергей Сергеич. - Скажут: факты! Факт же - всего один, да и тот, если взглянуть на него юридически… Тур в санчасти - лежал? Лежал. Значит - болел? Получается, да. Прежнего командира полка - нет в живых. А только он мог бы рассказать, как приходил к нему Тур в то предрассветное утро: "Неподготовленного посылают на задание…"
          Нет, не поверят. Да и кому, скажут, верить-то? Найдутся ведь и такие. Заслуженный-то, мол, заслуженный, а ни для кого не секрет: от жизни отстал, попивает. Вот из ума, мол, и выжил, плетёт, Бог ведает что. Нет уж, лучше не выступать".
          - Товарищи, - сказал Васильев, - капитан Тур учится сейчас на последнем курсе академии. Заочно. Имеет опыт политической работы в частях во время войны. Фронтовик. Отлично аттестован. Его рекомендуют к нам в полк…
          Кто рекомендовал Тура, Сергей Сергеич слушать не стал - опять погрузился в себя: "Да нет же, ни хрена он не изменился! Только наглым стал, вот и все перемены".
          На трибунку поднялся капитан Волков. Важный и строгий, как семафор, поднял руку. В зале притихли. Набравшись солидности, Волков уверенно, привычно заговорил:
          - Товарищи! - Обвёл взглядом собрание. - Я капитана Тура помню ещё по фронту. Отличный политработник. Скромный был, исполнительный. Он тогда возглавлял у нас комсомол. Как сейчас помню, полёты всегда были обеспечены наглядной агитацией. Может, кто помнит из сидящих здесь, в зале, какие злые карикатуры помещал товарищ Тур на фашистов? Товарищ Тур всегда был с нами, в гуще молодёжи. Рассказывал нам о положении на фронтах и в тылу. Добивался приезда артистов к нам, активно выступал на собраниях. Мы и теперь видим, что товарищ Тур не сидел эти годы сложа руки, а поступил в академию, рос. - Волков отпил из стакана, стоявшего перед ним. - Все вы, товарищи, знаете, какие сейчас требования предъявляются к нашей армии. Крепить дисциплину! Овладевать новейшими достижениями техники! Учиться и учиться! Зорко охранять от происков врагов наши границы. И наша партия, наше родное правительство, во главе с гением товарища Сталина, дают нам, защитникам родины, наказ: быть достойными сынами своей великой отчизны! Свято исполнять свой воинский долг, если потребуется. Всё это не просто, товарищи, за этими словами стоит глубокий политический смысл. Наша армия должна быть лучшей в мире, должна быть образцом дисциплины, сознательности и выучки. Только тогда мы сможем отстоять наше социалистическое отечество от посягательств агрессора. А что для этого надо сделать конкретно, в нашем полку? Как коммунист я хочу смотреть правде в глаза. Только так мы сможем выправить наши недостатки. А они у нас ещё есть, и я не хочу здесь об этом умалчивать. Разве секрет, что некоторые наши товарищи ещё нарушают воинскую дисциплину, выпивают? И - даже ответственные товарищи! Я не хочу сказать, что это относится ко всем, отнюдь! Коллектив у нас - в основном здоровый, способный выполнить стоящие перед нами задачи. Но это не значит, что мы должны закрывать глаза на отдельных товарищей и почивать на лаврах. Вот для этого, в помощь командованию по наведению порядка, требуется сильное, товарищи, действенное партийное бюро в полку. Без налаженной партийной работы нам, товарищи, нечего и мечтать об отличных бомбометаниях и достижениях в учебно-лётной и боевой подготовках. Я считаю, что капитан Тур – именно тот человек, который справится на должности парторга в нашем полку. Поэтому нам его и рекомендуют. Лично я, капитан Волков, за то, чтобы капитана Тура утвердить на этой должности. Вношу предложение: включить его кандидатуру в список для голосования. У меня всё.
          "Выступлю! - ожгло Петрова. - Какой же "список", если будет всего единственная фамилия?!" - И он поднял руку:
          - Разрешите и мне пару слов…
          Васильев, ведший собрание, улыбнулся:
          - Пожалуйста, товарищ майор, прошу.
          - Я - с места. Коротенько, так сказать. – Сергей Сергеич от волнения натужился, покраснел и всей пятернёй начал приглаживать взъерошенный вихор, вечно торчавший чёрным пучком у него на макушке. - У меня э… как бы это сказать, есть пара вопросов к капитану Туру. Можно?
          - Пожалуйста, задавайте, - ответил Васильев из президиума и поднялся. - Это хорошо, товарищи, для этого мы и собрались с вами. Надо всё выяснить, обсудить. Прошу вас, товарищ Петров, продолжайте.
          - Тут Волков уже сказал, - повысил голос Сергей Сергеич, - что был с Туром вместе на фронте, в гуще, так сказать. Я э… как бы это сказать, был вроде бы тоже там. - В зале рассмеялись. Когда утихло, Петров, багровея, спросил: - А скажи, товарищ Тур, почему ты воевал только на земле, одними карикатурами? Кто ты э… как бы это сказать, по военному образованию и в какой гуще тебе надо было находиться? В воздухе – или за 100 километров от фронта?
          В переднем ряду в зале поднялся Тур. Когда он повернулся лицом к залу, все увидели, как прихлынула к его щекам-ягодицам жаркая кровь. Он негромко начал оправдываться:
          - До призыва в армию, товарищи, я работал учителем. Проверял тетрадки по ночам, в какой-то степени испортил себе зрение. В конце 42-го, когда шла уже война, я закончил школу воздушных стрелков-бомбардировщиков в городе Чирчике, откуда и был направлен на фронт в лётную часть.
          - Штурманом, стало быть? - перебил Петров. - Зрение было в порядке?
          - Да.
          - Тогда другой вопрос. Сколько у вас э… как бы это сказать, боевых вылетов? - Рука Петрова привычно полезла к макушке и стала почёсывать торчащий чёрный вихор.
          И опять щёки Тура загорелись пожаром:
          - Товарищи, я тут уже говорил, когда рассказывал вам свою биографию, что боевых вылетов не имею.
          В зале кто-то негромко выкрикнул:
          - Вы этого не говорили…
          - Я докладывал, что после училища был списан с лётной должности по состоянию здоровья. Правда, произошло это уже в боевой части, где меня перевели на должность комсорга полка.
          - Хорошо, - прогудел из центра зала Петров, - больше у меня к вам э… как бы это сказать, вопросов не имеется. Я только э… хотел бы внести предложение… Одна фамилия - это ещё не список для голосования. Давайте добавим ещё одну кандидатуру: предлагаю внести в список для голосования майора Медведева Дмитрия Николаевича. – Петров заговорил уверенно, без натуги: - Толковый специалист, всю войну прошёл от начала и до конца как порядочный офицер. Был ранен. В полку его все знают. Такой - не подведёт!
          По залу прошёл легкий шумок. В диковину всем – 2 кандидата! По неписаному правилу должности парторгов хотя и считались выборными, но в список для голосования включался всегда, как и на выборах депутатов в органы советской власти, один кандидат, тот, кого присылали в полк по рекомендации политотдела дивизии. Много кандидатур вносилось в список для выбора лишь на должности членов партийного бюро, которое и "выбирало" потом себе присланного парторга. Выбрать же парторга из "своих", которого бы все знали, но не согласованного с политотделом, было непривычно.
          Оборвал шумок председатель собрания. Спокойно, будто ничего не произошло, Васильев сказал:
          - Товарищи, кто за предложение коммуниста Петрова, прошу поднять руки.
          К Васильеву склонился в президиуме и зашептал что-то на ухо представитель политотдела дивизии. Выслушав его, Васильев всё так же спокойно объявил:
          - Товарищи коммунисты, никакого нарушения норм партийной жизни, с точки зрения устава нашей партии, в предложении коммуниста Петрова нет. Приступим к подсчёту…
          Коммунисты голосовали робко, неуверенно, но голосовали. По большинству голосов, поданных "за" внесение в список для голосования ещё и кандидатуры инженера по вооружению, фамилию коммуниста Медведева внесли в список, который и был предложен затем на рассмотрение и голосование партийному бюро полка. Тур остался на заседание партийного бюро бледный, потрясённый. Возьмут для интереса и выберут себе Медведева, своего.
          Переживал и Васильев за свой поступок: устав уставом, а были ещё "пуровские" инструкции, за нарушение которых ему могло не поздоровиться не меньше, чем за нарушение устава партии. Но он почему-то не смог отклонить предложение Петрова, ему казалось, что тогда он уедет из этого полка обесславленным полностью. Не только, мол, оказался не на высоте как специалист, но оказался и дерьмом как коммунист - побоялся выступить в защиту элементарной партийной демократии. И, пожалуй, впервые в жизни он задумался о том, что демократии-то в партии никакой и не было, а были только цинизм и игра в демократию. И не только в партии, но и в общественной жизни страны вообще. От такого открытия в душе что-то оборвалось, не то навсегда сломалось. Васильев сидел серый, выгоревший где-то внутри и был похож на мячик, из которого выпустили воздух.
          Выпустил воздух из облегчённой груди и Тур: весь ужас положения остался позади - парторгом, с перевесом в один голос, избрали его, не Медведева. Да и то благодаря тому, что на членов бюро оказал сильное давление представитель политотдела дивизии и не уезжал до тех пор, пока не проголосовали при нём. Голосовали поднятием руки, а этот полковник смотрел по очереди каждому в лицо. Кто глаза опускал, тот голосовал за Медведева.
          Сам Медведев в это время тоже сидел с опущенной головой - привычно сутулился.

                15

          Полк Лосева вновь ждал какую-то комиссию по проверке боевой подготовки, а её всё не было. Вот из-за этой-то комиссии и не везло Русанову: давно был готов к самостоятельному вылету после провозных полётов, а Сикорский всё не решался его выпускать - боялся, как бы чего не вышло перед комиссией, тогда начнут терзать его самого.
          Вспомнил о Русанове Лосев.
          - Почему у вас Русанов до сих пор не подготовлен?
          - Никак нет, товарищ подполковник, готов!
          - Почему же не выпускаете?
          - У лётчика был большой перерыв. Последний вылет он сделал в училище в мае, а теперь - сентябрь.
          - Ну, и сколько же ещё вы думаете его вывозить?
          - Капитан Птицын докладывает, надо бы ещё повозить: есть шероховатости в технике пилотирования.
          - Почему же докладываете, что готов?
          - Готов, товарищ командир, но ещё не совсем.
          - Так готов или не готов?! - Лосев уставился командиру эскадрильи в лицо. - Что вы, Сикорский, всё крутите! Вызовите сюда капитана Птицына! И Русанова - тоже. - Лосев привычно поставил в воздухе свою "печать".
          И вот все, наконец, собрались у командира полка в кабинете. Лосев спросил командира звена:
          - Сколько вы сделали с Русановым полётов на "спарке" (самолёт с двойным управлением, учебный)?
          - 10, товарищ подполковник.
          - Ну, и как? - Командир полка закурил.
          Птицын взглянул на Русанова, на перекатывавшего желваки Сикорского, доложил:
          - Уверенно летает, товарищ командир. Можно выпускать.
          - Почему же не выпустили до сих пор?
          - Не проверял ещё командир эскадрильи.
          - Почему? Вы докладывали ему, что лётчик готов?
          В разговор спешно вмешался Сикорский:
          - Я, товарищ командир…
          - Я вас не спрашиваю, товарищ майор! – оборвал Лосев. И вновь повернулся к Птицыну: - Ну!..
          - Так точно, докладывал, - ответил командир звена.
          Лосев повернулся к Сикорскому:
          - Вот теперь - вас. Так почему же?..
          - Виноват, товарищ командир. - Сикорский метнул взгляд-молнию в Птицына. - Думал, комиссия приедет, мало ли чего… Решил, на всякий случай, повременить.
          - Та-ак… Вот теперь всё ясно! - Лосев раздавил в пепельнице дымящийся окурок. Колюче глядя на Сикорского, спросил: - Ну, а если комиссия не приедет к нам ещё месяц, или полгода?
          - Виноват, товарищ подполковник.
          Лосев принялся ставить свои воздушные "печати":
          - Завтра же! Проверить лётчика! И - выпустить, если готов.
          - На завтра Русанов не запланирован, товарищ командир. Плановая таблица полётов вами уже утверждена.
          - Ах, какое неодолимое препятствие! Вам что - бумаги жалко? Завтра же выпустить Русанова в самостоятельный полёт! Таблицу - переделать. Подпишу ещё раз, не переломлюсь.
          - Слушаюсь! Вас - тоже запланировать на его проверку?
          Лосев словно изучал лицо Сикорского - внимательно, тягуче: откуда такой?.. Потом, что-то в себе подавив, спросил:
          - А вы что, считаете, что вашей личной проверки будет недостаточно?
          Сикорский молчал, глядя себе под ноги. Лосев опять начал ставить "печати":
          - Хорошо. Если командир эскадрильи не доверяет себе, проверю лётчика я. Но! Можно ли доверять вам эскадрилью, об этом - я тоже подумаю! - Пристукнув кулачком в воздухе в последний раз, командир полка прошагал через весь кабинет к Русанову у двери. - Ну, а как считаете вы сами: готовы?
          - Готов, товарищ подполковник, - ответил Алексей.
          - Отлично. Сегодня - хорошо отдохните, завтра - пойдёте с экипажем в первый самостоятельный полёт. Не опозорьтесь. От того, как вы завтра слетаете, будет зависеть многое. Если не уверены в себе, лучше отложить.
          - Я готов, товарищ командир, - твёрдо повторил лётчик.
          - Вы ещё молоды, Русанов. Поймите всё правильно: я добра вам хочу… - Лосев секунду помедлил и устало, но внимательно посмотрел лейтенанту в глаза. - В общем, не спешите завтра, не суетитесь. Запомните: лётчик никогда не должен суетиться - это гибельно в авиации. Я - очень хочу, чтобы вы слетали хорошо. – Лосев поставил "печать". - Репутацию потерять легко, восстановить - трудно. - Он резко отошёл от лётчика, сел за свой стол. - Свободны, товарищи. Майору Сикорскому - остаться…
          Выйдя с командиром звена за дверь, Русанов закурил и хотел спросить, кто завтра полетит с ним первым, но Птицын приложил палец к губам. Алексей услышал после этого, как из кабинета донёсся ровный басок Лосева:
          - Что-о?! При подчинённых?.. Бросьте вы эти барские замашки, Сикорский!
          - Но вы… вы про эскадрилью… Мне же с ними работать!..
          - Об этом - самому надо было думать, прежде чем "продавать" себя! Я высказал только то, к чему вы логически подвели меня. Не перестроитесь, Сикорский, я приведу свою угрозу в исполнение. Армия - должна быть современной, командиры - решительными и опытными. А вы?..
          Птицын тронул Русанова за плечо:
          - Пошли. Опять печати ставит.
          - А по-моему, клизму.

          Весь полк собрался на аэродроме - пришли смотреть, как будет летать второй послевоенный лётчик, прибывший к ним из училища. Первым был Вовочка Попенко, великан, приехавший сюда в прошлом году из Кировабада. Это и было то "испытание", о котором говорил Лосев в своём кабинете. Одна паршивая посадка, и авторитета не будет, как у Васильева - разлетится за одну секунду. Русанов понимал это, подруливая к линии взлёта.
          Вот он плавно нажимает носками сапог на педали тормозов. Самолёт кланяется носом земле, приседает на амортизационных стойках шасси и замирает. Теперь только дать моторам полный газ, и сзади взовьётся пыльный смерч.
          Удерживая самолёт на тормозах, Русанов плавно выводит оба сектора газа до упора. Машина, готовая к бешеному рывку вперёд, туда, где виднеется гора Яглуджа, трясётся в злобной забористой лихорадке. Русанов поворачивает голову влево: ё-моё, стоят! Весь полк вытянулся в шеренгу и смотрит. Прибежали даже официантки из столовой - среди фуражек виднелись и 3 белые косынки.
          - "Глобус", я – 275-й, разрешите взлёт! - запрашивает Алексей, нажимая на роге штурвала кнопку радиопередатчика. И тотчас же в наушниках у него раздаётся знакомый басок Лосева:
          - 275-й, взлёт разрешаю!
          Чувствуя всем телом дрожь самолёта и холодок на спине, Русанов отпускает тормоза. Машина срывается с места злобным рывком и устремляется вперёд, пытаясь развернуться влево. Небольшое движение правой ногой, руль поворота исправляет отклонение, и самолёт уже несётся по лётному полю легко, едва касаясь земли: на крыльях нарастает подъёмная сила. Русанов плавно тянет штурвал на себя и чувствует, как земля "уходит".
          Убрано шасси, сбавлены обороты. Русанов "затяжеляет" винты и убирает закрылки. Пусть теперь смотрят - первый барьер взят! Он стирает с лица пот, и дальше, по "кругу", летит уже привычно, без напряжения. Им овладевает удивительное чувство приподнятости над землёй. Крыло режет горы, над головой - прозрачная бездонность, заканчивающаяся голубизной, много воздуха, много простора вокруг, на далёких ослепительно белых вершинах вспыхивают солнечные блики, а внизу – жёлтые полоски полей, чёрные квадраты осенних пашен, букашки автомашин по серой ленте шоссе: земля! А на земле - люди. И он любит и людей, и горы, и ручьи, деревья, ослепительное солнце, чистое небо. Всё это – жизнь. И он её любит, и ему хочется петь, потому что это не курсантский полёт, когда ты, хотя и летишь сам, один-одинёшенек, но с земли за тобой смотрит нянька-инструктор, который ответит перед людьми и за тебя, если что случится, и за все твои промахи и ошибки, если и ничего не случится. А тут - другое… Теперь - ты сам лётчик. Рядом с тобой сидит в кабине настоящий штурман, сзади - ещё двое: радист и воздушный стрелок. Теперь не инструктор, а ты отвечаешь за жизни людей - ты должен думать о них, тебе нельзя ошибаться, ты - уже взрослый, не курсант.
          После четвёртого разворота, когда Русанов перевёл машину в режим планирования, опять стала мокрой спина. Не промазать бы на посадке, не "скозлить" – весь полк ждёт и смотрит!..
          Выпущено шасси, выпущены закрылки. Всё внимание сейчас на посадочные знаки и землю. Уже видны кустики, борозды от предыдущих посадок, белеет впереди своими полотнищами "Т".
          Русанов плавно сбавляет газ, выравнивает и несётся над самыми ковылями. Нет, не промахнулся, не "скозлил" - сел так, что зашлось от радости сердце: чисто, плавно, почти возле самого "Т".
          - Молодец, Лёша, притёр! - одобрительно восхищается штурман.
          Во втором полёте Русанов уже не волновался, слетал спокойно. Но посадку сделал хуже, хотя и в пределах нормы. Однако заруливал на стоянку победителем. Выключил там моторы, вылез из кабины и помчался на КП - доложить о выполнении задания.
          - Молодец, - сказал Лосев, - хорошо слетал, поздравляю!
          Чего ещё было желать? И Русанов глупо, счастливо улыбался.
          А на старте в это время, где продолжались полёты, заключалось удивительное пари. "Дед" шумел:
          - Разве теперь летают! Вот, помню, на фронте… Клали возле "тэ" солдатскую шапку - только известью посыпали, чтоб заметно - и с трёх посадок левым колесом в шапку!
          - Попадали?
          - А как же, ёж тебя ешь!
          К разговаривающим подошёл Маслов.
          - Да заливает всё он!..
          - Ась? Заливаю? Да я сам 2 раза с первого же захода попадал! - От обиды "Дед" покраснел - полез рукой в свой вихор, держа левой фуражку.
          - Не охотник, а гнёшь!.. - подлил Маслов в огонь горючего.
          - Гну?.. - "Дед" выставил руку: - Спорим!
          - На что? - Маслов тоже протянул свою лапищу, и был перед "Дедом" что великан перед карликом.
          - На литр коньяку, ёж тебя ешь!
          - Идёт!
          - С 3-х посадок?
          - А хоть и с 4-х!
          Через полчаса, когда подошло время летать по кругу Петрову, возле посадочного знака насыпали полведра извести - шапки ни у кого не было - лето, и ждали, когда "Дед" появится после Кумисского оврага над деревней и пойдёт на посадку.
          И вот машина Петрова, распластав крылья, несётся на "хитром газе" над самой полынью и ковылями – ну, просто стелется над землёй, вот-вот коснётся. Но "Дед" не даёт ей коснуться - академик! - чутко подбирает в кабине штурвал на себя, тащит машину газком вперёд, к заветному белому пятнышку против центра полотнищ. Вот газочка чуток наддал - сразу исчезли из вида, блеснувшие на солнце, круглые диски винтов, - а сквозь остекление кабины видна уже склонённая вбок голова в шлемофоне.
          - Ну, во-о-лк!.. - восклицает кто-то в толпе.
          - О-пы-ыт!.. Надо смотреть вперёд, а он - под колесо, а!
          Русанов смотрел тоже и не верил: это же, чёрт знает что, фантастика какая-то! Лётчиков годами учат смотреть на посадке только вперёд. Чтобы по миллиметру замечать потом: как дрогнет земля, чуть прыгнет вверх горизонт - это машина пытается просесть на несколько сантиметров вниз. А ты должен с такой же скоростью, как она проседает, потянуть штурвал на себя - тоже на несколько миллиметров, на которые ушёл вверх горизонт, чтобы машина не взмыла, но и не ткнулась в землю колёсами преждевременно, а продолжала идти ровно над полем, плавно снижаясь. Касание должно произойти в намеченной точке, не раньше и не позже, без "козлов", только тогда посадка считается отличной и по расчёту, и по качеству приземления. Но для этого нужно смотреть из кабины вперёд, метров на 40, и чуть влево, чтобы замечать угловое снижение и его скорость. Отлично приземлиться - значит сесть справа от "Т" в площадь круга с радиусом в 25 метров. Кто умеет так рассчитывать, тот превосходный лётчик: тяжёлый самолёт - не одномоторная игрушка. Петров же определил себе круг с радиусом в 15 сантиметров - задача, казалось, невыполнимая для человеческих возможностей на бомбардировщике. Чуть влево, чуть вправо, вперёд или назад - и всё, спор проигран. Надеяться можно только на слепую случайность, но таковая возможна лишь при тысяче посадок.
          Петров буквально подкрадывался к кучке извести. Он тащил, тащил машину к заветному кружочку так, что захватывало дух: до земли оставалось сантиметров 10, а он не давал самолёту снизиться, тянул его на "хитром газе". Взгляды наблюдавших метались от чёрного колеса к белому пятнышку. Колесо идёт точно, на одной линии с пятном! Вот оно уже касается ковылей, но… пыли нет, значит, земли ещё не коснулось – ещё летит, а не катится.
          До цели оставалось метров 15. Неужели не удержит "Дед" свою машину, даст сейчас ей коснуться земли?.. Кривоногов, поняв, что не удержит, с сожалением восклицает:
          - Ну, лопнул у дедушки коньячок!..
          Да, Петров самолёт свой не удержал: колесо опустилось и подняло пыль перед самым пятном - чуть левее его и, не долетев, сантиметров 40.
          - Ничего-о! - проговорил майор Медведев. - В сущности, почти точно приземлился. С третьего раза - наверняка угодит!
          А Дедкин хихикнул:
          - Плакал твой коньяк, Маслов!
          "Бык" промычал:
          - Ну, это мы ещё посмотрим!.. - Но уверенности в голосе уже не было.
          А Петров взлетел снова.
          О споре узнал Лосев. Хотел было "забаву" запретить, но передумал: "Это же демонстрация мастерства!" Сказал дежурному по полётам:
          - Ладно, пусть демонстрирует. Пусть учатся у него, как надо летать настоящему лётчику! - И тут же сам по-настоящему увлёкся спором. Блестя глазами, обратился к посыльному: - Беги к посадочным знакам! Если промажет - помашешь мне красным флажком. Сядет точно - подержи над головой.
          И опять "Дед" крадётся, стелется над землёй. Вот что-то заметил, сделал махонький крен вправо - "прикрылся". И тотчас же понеслись комментарии наблюдающих:
          - Доворачивает на ветерок!..
          - Всё видит, собака!
          Петров продолжал идти с креном, чтобы выйти на прямую с пятном поточенее. От колёс до земли - сантиметров 30 осталось, а он ещё кренчиком балует: регулирует направление - то уменьшает крен, то увеличивает, ведь коснётся же сейчас!.. Но нет, не коснулся. Кренчик убрал и шёл теперь точно, маневрируя лишь газком - как дыханием… И тут не выдерживает Птицын:
          - Ну, сейчас даст прикурить! Вот это лё-тчик!..
          Но "Дед" опять опустил колесо неточно - на этот раз с пролётом. Потом измерили - 82 сантиметра. Посыльный Лосева резко помахал флагом.
          Лосев на КП поднёс к губам микрофон:
          - Ну, что же ты, 50-й?.. - И вдруг пошутил прямо в эфир, чтобы поддержать дух у Петрова: - Будем водку пьянствовать или полёты летать? Не годится проигрывать, старина!
          - Да я и сам не пойму, в чём дело, ёж тебя!.. - прохрипел динамик перед Лосевым на столе.
          - Неправильно учитываешь ветер! - подсказал Лосев по радио. - Он сейчас немного утих, пока ты первые круги делал. - Покажи им, как настоящие парни летают!
          Динамик неожиданно бодро рявкнул:
          - Учту, "Глобус", я же не знал!..
          - Учти, учти, и будет о’кей.
          - Так на то же и щука в море, чтобы карась не дремал!..
          Лосев закурил и сразу повеселел: "Теперь сядет Маслову на яйцо!.." Однако вслух не высказался - побоялся сглаза: в авиации обещать наперёд не полагалось, не правительство.
          И снова "Дед" стелется над землёй. Балует кренчиком, хитрит газком. А у всех опять в глазах чёрное колесо - большое, с клетчатым кордом. Вот оно! Идёт прямо на пятно, сейчас… ну!..
          И колесо опустилось.
          Взметнулось белое облачко.
          Раздался дружный крик - как на стадионе:
          - Ур-ра-а!..
          В воздух полетели фуражки, пилотки, гаечные ключи - и все размахивали руками. А когда перестали махать, надвинули Маслову на лоб фуражку:
          - Пить коньяк будет "Дед"!
          - А ты - только смотреть…
          - Можешь пописять вместо дедушки…
          Местный юмор - он всегда из сортира немножко, до настоящей сатиры ему далеко, но ржали всё равно, устремляясь весёлой толпой к белому пятну возле посадочных знаков. Увы! Радость победы оказалась преждевременной: колесо "Деда" коснулось в 10-ти сантиметрах правее насыпанной извести - видны были следы шипов. А белая пыль поднялась не от попадания в известь, а от сотрясения земли рядом и увлекаемого самолётом воздуха. Однако командир звена Птицын сообразил важную мысль:
          - Братцы, - кричал он, - так ведь колесо-то - шире, чем корд! Корд прошёл рядом, а бок колеса – всё равно пятно покрывал! Значит, "Дед" выиграл!..
          На Птицына быком пошёл Маслов со злобно вытаращенными воловьими глазами:
          - Нечестно!.. Спорили - как? А на извести - ни одного шипа!
          - Ты бы ещё на миллиметры поспорил, герой!.. Гони коньяк!
          Поднялся гвалт. Все доказывали теперь Маслову, что он проиграл. Тот не соглашался и через слово вспоминал мать. Дело принимало злой оборот, но подъехал на своём "газике" Лосев, и страсти улеглись.
          Осмотрев след от колеса, Лосев сказал:
          - По-моему, Маслов всё-таки проиграл.
          Испортил всё прибежавший со стоянки Петров. Молча оглядел все отпечатки и, ни на кого не глядя, обратился к "Быку":
          - Ну, что ж, твоя, Маслов, взяла!..
          Он виновато потоптался и пошёл со старта прочь. И все увидели, что он уже старый лётчик - даже сутулился, как старик.

                16

          В воскресенье в конце сентября с гор стало наливать ветром. Бельё, сушившееся с утра на верёвках возле домов, запарусило, того и гляди стеганёт погода холодным дождём - осень. Ветер постепенно напрягался, срывал с деревьев пожелтевшие листья, гнал по дороге мусор, бумажки. Птицы в воздухе уже не кружили – их несло как-то боком, и быстро. Потом ветер неожиданно прекратился, и с гор на деревню начала наползать низкая облачность. А когда наползла, на асфальте шоссе заполоскался дождик. Он то набрасывался на сады, то ходил туда-сюда по крышам - как из сита. Дома погрузились в серый мокрый туман, и Русанов загоревал под вечер в одиночестве: некуда было пойти, нечем заняться - только книги. Но в последние дни и читать не хотелось - мысли всё чаще останавливались на чужой жене, которую он помимо своей воли желал, хотя и не знал ещё, что такое обладание женщиной.
          Стыдно было признаться самому себе в этом, но это было действительно так. В 22 года он ещё ни разу даже не приблизился к женскому телу настолько, чтобы почувствовать его - танцы не в счёт. Другие офицеры и даже солдаты, жившие в казармах, знали в 17, а некоторые даже в 15 лет, что такое женщина, если не врали, конечно. Да нет, наверное, не врали. Впрочем, он никогда и никого не расспрашивал - стеснялся. Уходил от ответов и сам, когда спрашивали. И не только потому, что нечего было сказать; не сказал бы и в случае опыта - это всё равно, что раздеться при людях. Однако от естественного желания – просто сгорал, и не раз, и не только здесь, но и в училище. Началось у него это в 47-м году, когда отменены были хлебные карточки и он стал в училище наедаться. А вот теперь у него с этими желаниями стало хоть плачь… Почему-то он почти не желал Нину - ни тогда, когда её видел и даже целовал, ни потом, в мыслях. Но от одного вида Ольги Капустиной, чужой жены, он загорался таким пожаром, что трудно становилось дышать. Её бёдра, стройное тело, грудь - всё приводило его в такое дикое напряжение, что он даже отодвигался от неё во время танца, чтобы она не почувствовала этого. А она всё равно чувствовала и прижималась к нему нарочно. Он не мог потом проводить её на место и, чтобы не идти рядом с нею через весь зал, когда все могли увидеть под брюками его бугор, вел её вдоль стен, где было много людей и в тесноте можно было пройти незамеченным. Щёки его горели, грудь теснило, а внизу все ныло от напряжения и сладкой му'ки.
          Ох, уж эти гарнизонные танцы! Девчонок русских, за исключением двух официанток, не было, и потому таких холостяков, как Русанов, разбирали полковые дамы, заказывающие радисту то и дело "белые" или "женские" вальсы. Ольга Капустина, гарнизонная красавица номер один, чаще других приглашала Алексея на такие вальсы. Вот с них-то, вернее, с "внимания" Ольги к нему, и начались его содомские страсти, разрослось необузданное желание овладеть ею и снились, волнующие воображение, сны.
          Танцы в клубе были по субботам и средам. Полковые дамы - разумеется, вместе с ними и Капустина - готовились к этим танцам с такой продуманной тщательностью, что была учтена каждая мелочь, каждая, подчёркивающая красоту, деталь. Они столько вкладывали души и стараний в свои наряды, причёски, что можно было подумать, будто меж ними идёт невидимая миру борьба за ведущие места на балу, за успех у холостяков. Победу могло принести новое платье, удачная причёска. Самым же странным казалось то, что большинство мужей этих женщин было равнодушным и к танцам, и к тому, с кем танцуют их жёны. Некоторые из этих мужей могли уйти во время танцев в духан и вернуться оттуда через час, а то не вернуться и вовсе, а прийти домой только спать, разумеется, под сильным градусом. Именно так поступал метеоролог полка капитан Капустин, обладатель первой красавицы, не проявлявший никакой ревности, когда его жена танцевала с другими. Он лишь виновато улыбался, словно был смущён успехом жены у холостяков и своею виной перед ними: вот, мол, уж так получилось, что женился на ней я, а не вы - что поделаешь, извините… Но он любил жену, Алексей это знал, вернее, чувствовал.
          Танцы проходили всегда под радиолу - громкую, напичканную аргентинскими танго, фокстротами и венскими вальсами. Во время танцев у всех радостно-оживлённые лица, блестящие глаза, словно к людям вернулась жизнь, а до этого было прозябание и скука, мертвящая душу. Но бледное, некрасивое лицо капитана Капустина не оживлялось при звуках радиолы - он приходил на танцы только из-за жены, и переносил всё, что она делала или желала, хотя совершенно безвольным назвать его было нельзя. Просто он был на 10 лет старше её и не хотел отказывать ей в маленьких удовольствиях. Он видел, жена нравилась многим, но знал, там, где поклонников много, опасаться нечего – поклонники сами будут ревниво следить друг за другом.
          На танцы ходили даже супруги Медведевы и Волковы, люди скучные и строгих правил, как считал Алексей. Но вот вчера, вспоминает он под дождь, и Анна Владимировна, и Татьяна Ивановна Волкова были невеселы, чем-то озабочены и не танцевали.
          Волкова пришла в белом и была похожа на невесту на немилой свадьбе. Муж, стоявший рядом с ней у стены - весь в чёрном, высокий, сухой - только подчёркивал это сходство. На печальном лице его жены выделялись голубыми лужицами глаза - умные, наблюдающие. Стройная, совершенно худая, она казалась одинокой на фоне всеобщего веселья. Не верилось, что до замужества она была весёлой и всеми любимой, работая манекенщицей в Москве.
          Алексей танцевал с Ольгой Капустиной с бо'льшим удовольствием, нежели с другими женщинами - она сама выбрала его в первый раз, когда был объявлен дамский вальс. А потом уже она стала ему нравиться, и он тоже начал приглашать её, всё смелее и смелее. Его штурман, Николай Лодочкин, почти открыто ревновал её к нему, хотя и не муж. Особенно Алексей это ощутил после того, как Ольга всё чаще попадалась ему на глаза не в гарнизоне, а в деревне, когда понял, что нравится ей тоже. Видимо, это понял и Лодочкин. Удивляло только, как он смог догадаться об этом – Алексей никому ничего не рассказывал о своих чувствах. Да и какие это чувства - чувства у него к Нине - а тут одно лишь греховное искушение без надежды на сбыточность. Алексей понимал, Ольга играет с ним, тешит своё самолюбие, но за черту измены мужу не перейдёт - почему-то уверен был в этом. В противном случае, думал он, уже всё могло произойти. Живёт он один, на отшибе - нет никаких препятствий, было бы желание. Значит, дразнит: у женщин это бывает, слыхал. Ну, да ладно, всё равно ему с нею хорошо, когда танцует и смотрит в её черные, лучистые глаза - спасибо и на том. Только ведь это бывает всего 2 раза в неделю.
          Сегодня вот ему плохо. В окно постёгивало дождём, тучи шли низко, и Алексей опять думал о той молодой нищенке, которая предлагала ему себя, а он, дурак, тогда отказался, а теперь мучается и от жалости к ней, и от горячей крови, когда бунтует мужская природа. Куда деться, что можно придумать, живя не в городе, а в деревенской глухомани? Хоть к проститутке иди какой, но их же теперь нет! Что делать? Жениться - один выход. Но когда ещё будет отпуск, понравится ли невеста, которую подыскали родители? Да и к Нине надо будет заехать и выяснить всё. Если она любит - жениться на ней…
          А пока Алексей томится, переживает, что нет ниоткуда писем, а тут ещё так темно сделалось в комнате, что пришлось зажечь керосиновую лампу и затопить железную печку-буржуйку, стоявшую в углу - прямо настоящая осень навалилась, вон как шарахает в стены ветром и холодом!
          Во дворе залаяла собака, и Алексей вышел поглядеть - кто там? Хоть бы пришёл кто-нибудь, с надеждой подумал он. Но никто не пришёл - это хозяин приехал с гор. Медленно слез с лошади, передал вышедшей жене узелок с грязным бельём и большую пастушью сумку, начал привязывать лошадь.
          - Гамарджоба, хозяин! - окликнул его Алексей.
          - Гагемаржос.
          - Что, уже холодно будет, да? Осень у вас начинается, как и в России?
          - Нет, - устало ответил хозяин, - ещё и в октябре будет тепло и сухо. Холод - случайно, пройдёт.
          Говорил он по-русски с сильным акцентом, неправильно, но Алексей всё понял, провожая хозяев взглядом. Старые на вид, сгорбленные, они пошли в свою пристройку к дому. Он - в заплатанном плаще с капюшоном и в грузинских лаптях, подвязанных к чулкам крест-накрест шпагатом, она - в ситцевом линялом платье с дырками на плечах, сморщенная, седая, с тёмными жилистыми руками. Так что и грузинам жилось не всем хорошо.
          Хозяева скрылись в дверях, и опять во дворе стало тихо. Только конь, ожидавший, когда хозяин вернётся и сядет на него снова, вздыхал возле дерева, да шуршал в листьях и на крыше мелкий холодный дождик. Тучи по небу шли суровые, на деревню и горы ложилась всё-таки осенняя злая тоска.
          Русанову стало жаль стариков. Хозяина он почти не видит, а хозяйка встаёт до зари, раньше техников, гремит в хлеву подойником, разжигает печь, готовит сыну и дочери завтрак, и с первыми лучами солнца отправляется вместе с другими женщинами в поле. Возвращаются они все поздно вечером, почерневшие, с запавшими лицами.
          Алексей вернулся в дом и включил приёмник. На всех диапазонах раздавался сплошной треск: дождь, горы вокруг. Делать по-прежнему ничего не хотелось - сел, опять закурил.
          Мигает на столе керосиновая лампа, лохматая тень Алексея качается на стене, тоска рвётся из сердца наружу - плохо. Но из оцепенения выводит опять лай собаки, а затем и стук в дверь. Вошёл прошлогоднего выпуска молодой лётчик Попенко и поставил на стол бутылку коньяка. Он из одной эскадрильи с Алексеем, только Алексей летает в звене Птицына, а Попенко - у Дедкина. Особой дружбы меж ними нет, но Алексей благодарен Владимиру за то, что тот к нему пришёл.
          - Всё приёмник крутишь, га?
          - Кручу, что ещё делать? - Алексей знал, сейчас пойдёт пустой, 100 лет никому не нужный разговор - Попенко был примитивным парнем, наверное, поэтому и не сдружились - но всё равно хоть какое-то, но человеческое общение.
          Не успел Алексей открыть банку рыбных консервов и налить в рюмки, как снова лай и стук в дверь – пришёл Лодочкин. Вот уж кого не ожидал, так это его! Но он тоже выставил бутылку на стол. Значит, прошла у него ревность, а то смотрел вчера, ну, прямо-таки злым хорьком. А чего спрашивается? Вот пришёл же, и всё хорошо. Странный какой-то, считает, что если он на 1 год старше, ровесник Ольги, то у него и "прав" на неё больше. Глупо. Оба холостяки, а она - замужняя женщина… Разве могут они её делить и ссориться из-за неё?
          Третьим заявился в дом к Русанову штурман звена Дубравин. Этот летал с заместителем командира второй эскадрильи, знаменитым старым холостяком, Михайловым по кличке "Брамс". Дубравина, как и Попенко, тоже звали Владимиром, он тоже был холостяком, где-то уже подвыпил, и с хода внёс предложение:
          - А не кажется ли вам, братцы, что тут у Лёшки несколько мрачновато? Может, берём с собой выпивон, и - к моему лётчику?
          - Идём! - горячо поддержал Лодочкин. - Здесь и верно - не люкс. - Он прищёлкнул в воздухе пальцами. - У "Брамса" - аккордеон, электричество. А сюда – только баб водить по вечерам, чтобы не видел никто. – На Алексея Лодочкин не смотрел, и Алексей понял: Лодочкин пришёл к нему в эту погоду проверить, нет ли здесь Ольги? На душе сразу нехорошо стало, хотел врезать своему штурману пару слов напрямую, без соблюдения хозяйского гостеприимства, но опередил Попенко.
          - Коля, ну зачем же так! Лёшка ж - скромный хлопец!..
          Рост у Попенко - 190 сантиметров. Косая сажень в плечах, а глаза - карие, добрые, величиной по столовой ложке. Внешне он медвежеват, неуклюж, но зовут его все детским именем - Вовочка. И Русанов зовёт его так тоже.
          - Ладно, Вовочка, я как-нибудь сам за себя постою.
          Попенко смущается:
          - Та я ничё, я только хотел, шоб без ссоры…
          Попенко, как и Алексей, тоже ещё ходит в полку на положении молодого лётчика - все остальные фронтовики, народ бывалый. Поэтому Попенко Алексею теперь роднее всех. Он помогал туповатому Вовочке разобраться в теории. Тот путался в графиках "наддува" моторов по высотам, не помнил их, потому что не понимал. "Казуистика якась!". А режимы моторам подбирал, говорили, в полёте, как по графикам. Даст газ, послушает, как моторы гудят - не тяжело ли им так? - и приберёт оборотики, чуть-чуть… Опять послушает. Теперь - так. С одного раза. И всё! И можно сличать с графиком. Мотор Вовочка чувствовал, как хороший врач плохое сердце пациента.
          Рассказал об этом таланте Вовочки и Лосев, летавший с лётчиком на проверку техники пилотирования. В эскадрилье шёл разбор полётов, и Сикорский, вызвав Попенко к доске, корил его за плохое знание графиков, теории. Вот тогда и поднялся с места, присутствовавший на разборе, Лосев.
          - Не мучайте вы его, Сикорский! Попенко - пилот от Бога, как говорится. - Командир полка, поджав губы, подумал о чём-то, прибавил: - С врождённым лётным талантом. А графиков - он не знает. Но дай Бог каждому из нас так чувствовать машину, как он! - И уже к Попенко: - Не смущайтесь, Владимир Филиппович, я правду о вас говорю. Вам - надо в испытатели. И я думал об этом, и помогу вам, вот увидите! Там - вы будете на своём месте. - И ушёл, оставив Попенко смущённым до потери речи.
          Вот и теперь он смутился, глядя на Алексея. И Русанов, чтобы замять конфликт, спросил, кивая на бутылки:
          - Братцы, а по какому поводу всё?
          Ему ответил, улыбаясь, Дубравин:
          - Ну, как же! По поводу рождения в полку нового экипажа. Летаете же! Отбомбились недавно. Надо это дело обмыть не только дождю! Кстати, погода - тоже к этому располагает…
          - А дождик, кажись, знык, га?
          Алексей был рад, что мир восстановлен. Да и настроение у него выправилось. Он давно хотел ближе познакомиться с этим "Брамсом": все говорили о нём - весельчак, музыкант, одессит! Алексей быстро собрался, и они, прихватив "посуду", вышли во двор. Не успели выбраться на шоссе, как опять сыпанул по асфальту крупный дождь. Побросав в темноту окурки, они дружно подняли воротники и побежали.
          Бежали по-волчьи, след в след. Их обогнал грузовик, обдав из лужи, осветил жёлтым светом пляшущие пузыри на дороге. Лодочкин выругался. А Попенко, глядя в след, убегающему в безнаказанность, грузовику, негромко спросил:
          - Кажуть, у Одинцова задавили его собаку, га?
          - Вчера "поминки" справлял, - ответил Дубравин. - Пил в духане в открытую.
          - А "Брамс" на нас не рассердится, га? Такэ кодло…

          Капитан Михайлов, похожий в профиль на мужественного римского консула времён Цицерона - с горбатым носом, усами скобкой вниз - не рассердился. Сбегал к соседям, принёс оттуда стулья, посуду. Единственный из всех холостяков, он был "начальством", жил не в общежитии, но на большую компанию у него не хватало ни стульев, ни посуды - так и не обзавёлся, сохраняя холостяцкий быт и дух в квартире для семейного человека.
          "Брамсу" уже 35 - не юноша, а муж суровый. Впрочем, суровым его делали не только усы и римский нос, но и резкие морщины на щеках - сверху вниз, как борозды. Когда-то вместо них были смешливые ямочки на щеках - от не сходящей улыбки, как у Русанова. Но потом превратились на огрубевшей коже в "пройденный путь". Путь был не лёгким…
          До войны, рассказывали лётчики, "Брамс" работал музыкантом в Одессе, но из любви к приключениям закончил ещё и аэроклуб. А когда война началась, его, уже 27-летнего, призвали в армию и направили в авиационную школу пилотов. Выпустили через 10 месяцев рыжеватым, коренастым сержантом, и стал он, первое время, летать на допотопном СБ.
          - Вы же знаете, мальчики, шо такое "эсбэ" против мессера! - рассказывал "Брамс" свою историю гостям. - Беззащитная воздушная мишень! Вылетели мы на задание бомбить немецкий аэродром. Пока до цели дошли, осталось от нашей девятки 4 экипажа. Вы думаете, это был бой? Убийство на глазах товарищей! На борту у меня "Смерть немецким оккупантам!", а умирали-то от мессеров мы - уже 2 экипажа осталось: командир полка на ведущем, да я. Летим, как в той песне, сокрушать врага "малой кровью могучим ударом".
          Тут из-за тучки наваливается на нас один… А шо мы с ним можем сделать? А ничего. И он, зараза, тоже это знает. Они ж нахальные были тогда! Зашёл, гад, ко мне в мёртвую зону, где нет у меня обстрела, и присматривается к моему лозунгу на борту. Скорость, подлюка, уравнял, подошёл совсем близко, шоб, значит, морду я его мог посмотреть перед смертью - мы ж тогда только лозунгами воевали, техники не было! Вот он и смеётся, паразит. Показывает мне сначала 2 пальца, а потом один, и суёт руку, будто это трасса, вперёд - спрашивает меня: с двух, мол, очередей тебя снять или с одной? Шоб я так жил, если вру!
          Вот когда я вспомнил поговорку за жизнь! Жизнь - шо тебе детская рубашонка, коротка и загажена. Обидно мне стало. Спрашиваю себя: Костя, может, ты, лабух, не из Одессы? Шо не можешь перехитрить этого фрайера! И знаете, успокоился. Расстегнул на своей груди комбинезон и показал ему мои сержантские треугольнички на воротнике гимнастерки. А потом показал ему рукой на моего ведущего, и объяснил знаками, шо там – фигура летит, поважнее меня.
          Вижу, понял, собака - закивал, рот до ушей: сейчас, мол!.. Ну, я тоже тут понял: пойдёт, гадюка, вниз - перестраиваться будет на моего ведущего. Кричу радисту: "Саня, следи за ним! Как выйдет из "мёртвой" - рубани!"
          Саня мой был, правда, не из лабухов, на скрипке не играл – добывал уголёк на шахтах – но так чисто дал со своей пулемётной турели "ля минор", шо тот мессер с одной его очереди перевернулся в воздухе, а потом задымил. Саня его в упор, можно сказать, просветил, шоб знал, шо бывает за глумление на войне. А шо? Он же читал мой лозунг на борту!
          Слушая "Брамса", зашёлся в весёлом смехе Попенко. В полку считалось, что уникально могут смеяться только 3 человека. Капитан Тур - человек с редкостным, почти феноменальным смехом, похожим на визг молодого жеребёнка, увидевшего впервые траву. Вторым был старший инженер полка Ряженцев, в точности воспроизводивший своим смехом работающий на малых оборотах мотоцикл: "Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!". И Попенко был третьим. Этот всегда удивлял всех своей заразительностью. Обычно это начиналось в тёмном зале во время сеанса кино, когда на экране происходило что-нибудь смешное. Зал коротко, дружным смехом реагировал. Наступала тишина. И вот тогда в задних рядах, куда обычно садился высокий Попенко, чтобы не заслонять экран, раздавался необычный вскрикивающий смех: "Ах-ах-ах!" 3 раза. Потом пауза. И вот уже смех чуть только слышен, будто зашёлся где-то ребёнок. Но - отходит, отходит, уже сипит, набирается сил, становится громче, и снова: "Ах-ах-ах!". 3 раза. А после этого, глуша звуковые динамики, в зал несутся пушечно-протяжные выкрики: "Ха… ха… ха!", переходящие снова в закатывание и сип. Слёзы при этом у Вовочки падают на колени и пол, а сам Вовочка, человек застенчивый, ныряет головой вниз, к своим коленям, чтобы не мешать публике. Стыдливый смех возле коленей обрывается, и вот тогда, ещё раз, начинает закатываться от смеха весь зал - "заражается".
          В этот раз, глядя на смеющегося Попенко, "Брамс" предложил Русанову:
          - Ну, шо, Алексей, выпьем за знакомство, пока он тут будет показывать свой сеанс? - Старый холостяк взял с кровати аккордеон и сыграл Вовочке "туш". Тот, "всхлипнув" в последний раз, умолк.
          Лётчики выпили, и разговор как-то незаметно перекочевал на спор о любви.
          - Чепуха! - сказал "Брамс". - Сентиментальная чепуха, - повторил он и закурил.
          - Та як цэ? - изумился Попенко и перестал есть.
          Михайлов смотрел на него и на всех насмешливо.
          - Вечное счастье? - вопросил он. - Любовь до гроба? Такой не бывает, как сказал один неглупый одессит по фамилии Сеня Соломончик.
          - Послушать тебя, - усмехнулся Дубравин, - так и извечного спора, которым занимались даже классики, никогда не было. Очень просто у тебя всё, "Брамс"! Как на аккордеоне сыграть "туш".
          - Ша! На аккордеоне - тоже непросто. Отвечу тебе и за классиков: извечный этот спор - дурной спор.
          - Ну, а первая любовь? - вставил Русанов. - Говорят, врезается в память на всю жизнь.
          - Первая любовь? Ха! А ты сам - помнишь за неё? - "Брамс" повернулся к остальным: - Кто помнит?
          - Я! - сказал Дубравин с вызовом.
          - Враки, мальчики: и он не помнит - всё это в розовом тумане у всех. Только кажется, что было что-то особенное. Память о первой любви - память щенячьих впечатлений. А в юности - они всегда чистые и сильные - разве не так? Ведь самые сильные и запоминающиеся впечатления - детские. Да и любовь тогда начиналась для нас разве не с внешних впечатлений – вспомните-ка? Увидел красивую девчонку, и обалдел. Какая там у неё душа, что она за человек - разве нас это интересовало? Нет, мальчики, юность - в душах не копается, у неё всё просто и ясно. Там - даже и некрасивая может показаться красивой, вкус ещё не развит. А вы - первая любовь, первая любовь! Слюни.
          Дубравин напомнил:
          - Ну, а почему всё-таки не может быть любви до могилы, ты ведь так и не сказал. Разве не бывает? Жена изменяет мужу, а он всё равно её любит, и ничего не может поделать, как вон Капустин.
          - Э, нет! - "Брамс" выбросил вперёд руку. - Во-первых, жена Капустина - не изменяет ему, а только флиртует с холостяками, чтобы доказать нашим дамам, что она - примадонна здесь. Во-вторых, такая любовь - любовь односторонняя. Такая - бывает, конечно. Любовь-болезнь называется. А в-третьих, мы отклоняемся от темы: речь ведь зашла об обоюдной любви до могилы. Вот такая - бывает исключительно редко. Мы же - толкуем о правиле.
          - А каково тогда правило? - спросил Лодочкин, красный от напряжения.
          - Правило? - "Брамс" наполнил рюмки. - Оно - грустное, мальчики. Выпьем, пока ещё весело, - предложил он, - а потом поговорим уже и за правило, как говорят в Одессе.
          Дубравин рассмеялся:
          - Ох, и проходимец же ты, "Брамс"!
          Шутку подхватил Вовочка:
          - Мабудь, проходамэць, га?
          Дубравин выпил, уставился на редеющие, чуть рыжеватые волосы Михайлова. Сказал мечтательно:
          - Интересно, о чём сейчас говорят американские лётчики - где-нибудь на Аляске? Тоже, небось, пьют… А над нами даже звёзд сегодня нет - за облаками.
          Михайлов усмехнулся:
          - Над ними тоже звёзд нет: у них сейчас - утро. А говорят они, я думаю, о том же - о любви.
          - Ладно, - согласился Дубравин, - излагай дальше свою теорию о том, какое в любви правило.
          - Хорошо, - согласился и Михайлов, щуря глаза, возле которых сразу образовалась сеточка мелких морщин. - Зададим себе вопрос: что в жизни самое главное? Отвечаю - счастье. Вы спро`сите: а в чём оно? И я вам честно отвечу: да, оно в любви. Без любви не будет счастливым даже миллионер, это вам скажет любой одессит.
          Русанов улыбнулся своей светлой улыбкой, спросил:
          - Тут в вашей Одессе что-то… Любовь бывает у всех, но не все люди счастливы.
          - Ша, юношя! В Одессе учтено всё. А срок той любви? Максимум 3-4 года. А потом ей, извините, приходит конец - вот и нет счастья опять.
          На открытом лице Русанова отразилась растерянность:
          - А если человек полюбил и женился?
          - Тогда он станет несчастным через 4 года, - хладнокровно парировал "Брамс", изображая из себя одессита. - А шо?..
          Дубравин возмутился:
          - Что же, по-твоему, все женатые люди - несчастливы?
          - Да, если не учитывать исключений из правил. - "Брамс" снова налил всем в рюмки и насмешливо посмотрел на своего штурмана. - Ну, а исключения, как известно, бывают в любом деле. Так что у отдельных везунчиков - шанс всё-таки есть.
          Дубравин, морща веснушчатое, с остреньким, птичьим носом, лицо, не сдавался:
          - А ты не путаешь, "Брамс"? На улицах столько счастливых лиц!..
          Не сдавался и "Брамс":
          - Кроме любви - у людей бывают, мой друг, и другие радости. Учёный - открыл шо-то новое. Его жена - удачно ему изменила. Картёжник - выиграл в карты. Капиталист - нажил себе очередной миллион. Кто-то - влюбился снова. Мастер - сделал хорошую вещь. Даже наш "Пан" улыбается, когда видит своих детей. А сколько счастливой молодёжи! Просто так, от ощущения молодости и здоровья. Вон сколько счастливых мгновений и лиц! А посмотри на те же глаза ночью, когда человек остаётся один, и знает про себя, что он живёт без любви - шо ты тогда увидишь, какое лицо? Будет у того миллионера улыбка? Нет. Ему, возможно, выть хочется, как собаке Дедкина в понедельник. Поэтому он покупает себе какую-нибудь красотку, спит с ней, но всё равно знает, что она его тоже не любит, как и та Мэри, которую любит он. А ему хочется, шобы любила, потому что без этого у него нет полноты счастья.
          Дубравин поддел:
          - "Брамс", ты был миллионером?
          Но тот продолжал:
          - Он завидует любой влюблённой парочке - даже бедной. А наш учёный, которому изменяет супруга? Он же зубами скрипит от интеллигентности своего положения!
          - "Брамс", ты был учёным?
          - Вот вам, мальчики, правда за семейную жизнь!
          - "Брамс", ты был женат и скрывал это?
          Михайлов не выдержал:
          - Я скрывал не только это! Ещё я скрываю, шо летаю с штурманом, который ещё в детстве задавал своему учителю идиотский вопрос, когда учитель объяснял на уроке, шо Луна - это шар: "Учитель, вы были на Луне?".
          Все рассмеялись, а Дубравин обиделся:
          - Ну, ты даёшь!..
          - Я это скрывал, но больше - не буду. Мальчики! Он думает, шо жить - это знать только вкус пшённой каши. А за существование ананаса - можно уже сомневаться. Ему - нельзя жить в Одессе! Будут показывать пальцем: "Знаете, это - "тот самый"! Шо задаёт неприличные вопросы".
          Вовочка зашёлся в своём уникальном утробном смехе. Пока он смеялся и смеялись, "заразившись" от него, другие, Дубравин, как ни в чём ни бывало, спросил "Брамса":
          - Сам-то ты - хоть веришь в то, что наговорил! Если бы всё было именно так, как ты нам тут нарисовал, люди уже удавились бы от такой жизни - никакого же выхода! Тупик…
          И опять "Брамс" не сдавался:
          - А кто тебе сказал, шо выхода нет? Люди находят себе другую любовь - на стороне. Не давятся, живут.
          - Во лжи?
          - Придумай шо-нибудь лучше, - насмешливо посоветовал "Брамс". - И вообще, в нашей жизни много и другого, от чего хочется залезть на крышу и там удавиться. А не лезут же!..
          Как-то все вдруг затихли, задумались. Потом Русанов негромко спросил:
          - А почему, по-вашему, срок любви всего 3 года?
          - Не "выкай" "Брамсу", юноша: "Брамс" этого не любит. А 3 года… Наверное, потому, што любовь - непрочитанная книга. Сколько же надо, чтобы книгу прочесть?
          - Человек не книга - меняется, - не согласился Алексей.
          - Вот, кто первый прочтёт - мужчина женщину или она его - тот и теряет интерес к предмету своей любви.
          - А если книга - как "Тихий Дон"? 3 раза уже прочёл, а могу и в 4-й раз с удовольствием!
          Михайлов улыбнулся серьёзности Русанова:
          - Книги, которые можно читать всю жизнь - Пушкин, Шолохов, Толстой - редкость. Как и взаимная любовь до конца.
          - Что же делать?
          - Человек, по-моему - книга, которую можно всю жизнь изменять, переписывать, если расти, а не останавливаться на месте.
          - Быть неоконченным? Интересным? - Русанов поднял голову, светло уставился на Михайлова. Тот воскликнул:
          - А о чём же я тут всё время!.. Будешь обыкновенным, твой ресурс - 3 года. Дальше - будешь похож на заезженную пластинку. Как фрайер, который каждой женщине говорит одни и те же комплименты. Кому это интересно? Только дурочкам.
          Русанов восхищённо заметил:
          - А у вас, чувствуется, эта тема, прямо-таки, проработана! До мелочей…
          - Не "выкай" "Брамсу".
          - Сейчас - вы не "Брамс"!.. И теория ваша - невесёлая, надо сказать. Действительно - никакой перспективы…
          - Что поделаешь, - угрюмо согласился Михайлов. - Кто-то из супругов всегда беднее душой или знаниями. Приходит разочарование. А интересного – продолжает любить менее интересный, тянется к нему.
          - Обязательно, что ли? Есть же и гордость… - сказал Русанов, видя, что их не слушают, и думая о себе и Нине.
          Михайлов, взглянув на закусывающих и пьющих товарищей - там Дубравин рассказывал весёлый анекдот про мужа-рогоносца - ответил Русанову:
          - В любви - всегда нужен интерес, либо - новизна. Это - как огню дрова. Прогорят, и - конец.
          - Но разве это справедливо? - негромко вырвалось у Русанова. - А если есть уже дети?..
          - Не знаю. Я не Бог - человек. А жизнь, вообще, по-моему, состоит из сплошных несправедливостей.
          Видя, что к ним снова прислушиваются остальные, проглотившие коньяк и анекдот, Михайлов заговорил для всех:
          - В любви, как во всём ярком и гениальном, человек - остаётся личностью творческой. А разве может жить творец, не творя? Тот же учёный: изобрёл что-то, открыл - и дальше, уже над новым думает, старое ему не интересно больше.
          Русанов раздумчиво проговорил:
          - Что-то страшное получается…
          - Почему? - немедленно спросил Михайлов.
          - Очень уж удобная теория для оправдания многожёнства. Дело - не в подлости, получается, а в необходимости "творить". И потом - что же выходит? В каждой семье, прожившей вместе до 5 лет, кто-то… кого-то… уже не любит?
          Михайлов опять взял свой прежний шутовской тон, и вновь стал для всех "Брамсом":
          - Да! Но… вынужден это скрывать, мальчики! Шоб я так жил и мучился вместе с ним.
          Лодочкин не согласился, как и Русанов:
          - Действительно, получается, Костя, что, кто первый начнёт изменять, он - личность больше, чем тот, кто сохраняет верность?
          Попенко подхватил:
          - Костя, а как же сделать, шоб всем было хорошо, га?
          "Брамс" отмахнулся:
          - Откуда я знаю! - Но тут же понял, что разговор он затеял под плохую погоду слишком серьёзный, и решил его прекратить: - Давайте лучше выпьем, а то коньяк ваш прокиснет!
          Дубравин его поддел:
          - Похоже, "Брамс", что мы тут сами прокиснем от твоих речей.
          Однако Русанов прекращению разговора воспротивился:
          - Да погодите вы! - И уже к Михайлову: - Но ведь люди, наверное, как-то могут управлять своими чувствами? Или - не могут?
          Михайлов вновь стал серьёзным:
          - Могут. Только подавляя свои чувства, ещё никто не стал счастливее.
          Русанов, внимательно следивший даже за движениями его губ, заметил:
          - Но, зная всё это, стоит ли жениться тогда вообще? Если любознательность, заложенная в самой нашей природе, против нас же и выступит потом. Вы поэтому не женитесь?
          Михайлов предложил допить коньяк. Потом сыграл несколько весёлых вещей на аккордеоне, а когда настроение у всех поднялось, и разговор пошёл тоже у всех сразу, подсел к Русанову снова:
          - Я вижу, тебя не устроил конец разговора?
          - Да, жаль. Говорили, как люди, а теперь – базар какой-то. - Русанов кивнул на захмелевших товарищей.
          - Не надо всё так серьёзно воспринимать.
          - Почему?
          - Жить будет тяжело. Несовершенна - не природа человека, сделавшая его любознательным, а законы общества, которые часто навязывают нам противоестественную жизнь.
          - Не понял…
          - Как думаешь, если бы люди жили материально получше, счастливых было бы больше?
          - Наверно, да.
          - А почему?
          - Не думал над этим, но почему-то… так кажется.
          - Правильно тебе кажется. Потому что обеспеченный человек будет меньше тратить времени на добывание средств для жизни. Значит, в свободное время он сможет больше читать, ездить, смотреть, как живут другие народы. Выходит, интереснее станет и сам? Вот тебе и продление срока любви. - Михайлов тепло улыбнулся.
          Русанов опять пришёл в восхищение:
          - А у вас, я вижу, действительно всё продумано в этом вопросе! - Увидев, что к ним прислушиваются, смутился, закурил, чтобы скрыть смущение.
          Михайлов почесал мизинцем редеющий затылок:
          - Да, я много думал над этим. Высвобожденное от работы на огороде время могло бы пойти у трудового населения на приобретение знаний. Каждый человек стал бы интереснее.
          - Как книга? - догадался Русанов.
          - Как неоконченная книга, - уточнил Михайлов, продолжая улыбаться. - Тогда, глядишь, появились бы известные шахматисты и в среде рабочих, крестьян.
          Лодочкин, видимо, прислушивался и подключился к разговору тоже:
          - Ну, а как же быть нам, грешным, тут, в глухой деревне? Пока не стали такими развитыми и интересными?
          Михайлов рассмеялся:
          - Если женишься, не устраивай жене скандала, когда разлюбит.
          - Может, мне ей спасибо за это сказать?
          Михайлов зачем-то принялся дразнить Лодочкина:
          - А при чём же здесь она? Ведь это ты перестал интересовать её, вот и пеняй на себя.
          Дубравин разочарованно вставил:
          - Вот так перспектива! А я - жениться собрался…
          Все рассмеялись, и Михайлов снова вошёл в роль "Брамса":
          - Тогда руби, хлопчик, сосну по себе. Либо – учись у французов: они своих семей не рушат.
          - Как это? - удивился Лодочкин.
          - А так. Заводят себе любовниц или любовников. Пока и это мудро - не обездоливают хотя бы детей. И на этом - ша, мальчики, довольно за семейную жизнь! Выпьем лучше за нас, за холостяков! У меня есть тоже бутылочка…
          Потом они пили чай, и Михайлов с грустью проговорил:
          - Эх, жизнь! Вот смотрю и вижу - каждый год появляются в Одессе новые и красивые девочки. Растут после войны, как грибы после дождя! А я - с каждым годом всё больше старею, и они - уже не для меня, не мои. Вы этого - ещё не понимаете. Впрочем, я и сам ещё не всё знаю за жизнь: где в ней правда, где ложь, хотя и плёл тут вам за неё целый час. Хотелось бы понять, чтобы легче было смиряться и переносить своё облигационное, так сказать, погашение - выход в тираж… Ведь мне тоже хочется жить! Но жить как-то не так, как живём здесь мы. Как надо - не знаю. Налить вам ещё, а? За новую жизнь, мальчики, за красивую!..
          Они выпили снова, по последней, уже после чая, и Михайлов, глядя с добродушием на Русанова, неожиданно произнёс:
          - Ну, и улыбка же у тебя, хлопчик!.. С женщинами у тебя не будет проблем.
          Все рассмеялись, а Михайлов, любуясь смущением Русанова, добавил:
          - Ничего, у мужчин - ты тоже вызываешь доверие.
          Так закончился для Русанова этот воскресный день - дождиком, путаными разговорами, тостом за новую жизнь, красивую и без проблем: за праведную жизнь. Так всем хотелось, так они думали, за это пили.

Продолжение:

Авиационные рассказы:

ВМФ рассказы:

Юмор на канале:

Другие рассказы автора на канале: