Анна вдохнула полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются чистым, настоянным на аромате флоксов воздухом. Эта старенькая бабушкина дача была ее убежищем, местом, где городской шум сменялся шелестом листвы и жужжанием пчел. Каждая тропинка здесь знала ее босые ноги, каждый куст сирени хранил воспоминания о беззаботном детстве. Именно поэтому появление родителей и младшей сестры Лены в неожиданный час воскресного утра заставило сердце Анны тревожно сжаться. Их визиты никогда не предвещали ничего хорошего.
– Аня, нам поговорить надо, – не глядя на дочь, начала мать, едва опустившись на скрипучий стул на веранде. Отец стоял рядом, скрестив руки на груди, а Лена демонстративно уткнулась в телефон, делая вид, что происходящее ее совершенно не касается. У Анны неприятно похолодело внутри. Этот негласный семейный "трибунал" всегда начинался именно так.
– Ленка наша замуж выходит, – продолжила мать, наконец подняв на Анну взгляд, полный укоризны. – Им с Витей жить где-то надо, а денег на нормальное жилье нет. Мы тут подумали… вам нужно продать дачу.
Анна замерла, пытаясь осознать услышанное. Продать? Это место, где бабушка учила ее сажать картошку, где под старой яблоней они слушали сказки? Где каждая трещинка на стене хранила истории их семьи?
– В смысле, продать? – тихо переспросила она, чувствуя, как слова застревают в горле.
В разговор сразу же вмешалась Лена, резко подняв голову от смартфона.
– В прямом, Ань. Нам с Витей не хватает на первый взнос по ипотеке. Хотим студию в новостройке. А этот ваш сарай – мертвый груз. Продадим, деньги поделим, и мне как раз хватит.
Анна посмотрела на сестру – на ее безупречный макияж, нарочито небрежную прическу, на то скучающее выражение лица, с которым она говорила о чем-то абсолютно незначительном, вроде прогноза погоды. В этот момент Анна остро подумала: «Мы сидим на той самой веранде, где бабушка поила нас чаем с мятой из старых треснутых чашек, где смеялись и мечтали, а они предлагают обменять эти воспоминания, мою душу, на тридцать квадратных метров бетона для Лены».
– Я не буду продавать дачу, – голос Анны прозвучал твердо, даже для нее самой неожиданно. – Это память о бабушке, это мой дом.
– Память! – фыркнула Лена, закатив глаза. – Что толку от этой памяти? Ты одна, тебе тридцать два, ни мужа, ни детей. Зачем тебе эта развалюха? Кого ты сюда водить будешь? А у меня семья создается, будущее! Мне нужна квартира, чтобы нормально жить, чтобы не мыкаться по съемным углам!
– Лена, прекрати, – вяло произнес отец, но в его голосе не было и тени настоящей защиты.
– А что я такого сказала? – не унималась Лена, ее тон стал истеричным. – Это эгоизм! Просто сидишь тут, как собака на сене, и не даешь сестре счастливой быть! Ты просто завидуешь!
– Я не собака на сене, – голос Анны задрожал от такой откровенной несправедливости. – Я предлагаю тебе цивилизованный выход. Я выкуплю твою долю. Постепенно, за год, за два – рассчитаюсь.
Лена расхохоталась, прикрыв рот ладонью.
– Выкупишь? Ты? Со своей зарплатой библиотекаря? Не смеши меня, Ань. Мне деньги нужны сейчас, а не твои копейки через год. Мне нужно строить свою жизнь, а не ждать, пока ты соизволишь!
– Мы с отцом уже все решили, – властно заявила мать, поднимаясь. – Мы поможем Лене. Возьмем кредит. Но ты, Анна, знай – ты идешь против семьи. Ты ставишь свои хотелки выше счастья родной сестры. Мы этого не забудем.
Они уехали, оставив за собой шлейф бензинового выхлопа и густое облако горечи. Анна осталась одна посреди своего маленького рая, который в одночасье превратился в поле битвы. В тот вечер она впервые за много лет не смогла уснуть на даче. Казалось, даже старые стены дома смотрели на нее с укором.
Началась планомерная, методичная травля. Сначала звонила мать, плакала в трубку, говорила, что Анна разбивает ей сердце своим упрямством. «Мы в кредиты влезли ради Лены, а ты…» – сокрушалась она. Потом подключался отец с короткими, рублеными фразами: «Ты эгоистка», «Ты всегда ей завидовала», «Не жди от нас больше ничего». Анна молча слушала, а внутри все сжималось в ледяной комок. Она пыталась объяснить, что дача – это часть ее жизни, ее идентичности, но ее слова тонули в потоке обвинений.
Лена же развернула в социальных сетях настоящую кампанию. Она выложила фотографию с родителями, где они все трое счастливо улыбались на фоне стройки ее будущего дома. Подпись гласила: «Спасибо моим любимым родителям, которые всегда поддержат! Только с семьей можно свернуть горы! #СемьяГлавное #СчастьеЕсть». Анны на этом фото, разумеется, не было. В комментариях подружки Лены писали сочувственные сообщения: «Ленусь, а где Аня?», на что сестра отвечала туманно, но с явным подтекстом: «У некоторых людей свои приоритеты, к сожалению. Не все готовы на жертвы ради близких».
Анну перестали звать на семейные ужины. День рождения матери прошел без нее – ей просто не позвонили. Это было больнее всего. Она стала изгоем в собственной семье. Иногда, в самые темные минуты, она была готова сдаться. Позвонить и сказать: «Продавайте». Но потом она приезжала на дачу, брала в руки секатор, начинала обрезать сухие ветки у роз, и злость отступала, уступая место тихой, упрямой решимости. «Нет, – думала она, выпалывая очередной сорняк. – Это мое. И я это не отдам. Это единственное, что у меня осталось».
Прошел год. Год тишины, тяжелого труда и самокопания. Анна вложила в дачу не только душу, но и все свои скромные сбережения. Она подновила фундамент, покрасила дом в нежный фисташковый цвет, заменила старые оконные рамы, которые пропускали сквозняки. Веранду она уставила горшками с петуниями, а перед домом разбила роскошный розарий. Дача преобразилась, помолодела, задышала новой жизнью.
Иногда по выходным к ней заглядывал сосед, Сергей, крепкий мужчина лет сорока пяти, военный на пенсии. Он помогал то с тяжелой тачкой, то с ремонтом прохудившейся крыши сарая, то просто слушал ее молчаливые переживания.
– Ты, Анька, молодец, – говорил он, вытирая пот со лба. – Из заброшенного уголка такую красоту сделала. Душа у тебя здесь. Да и, говорят, скоро тут дороги проложат. Слухи-то давно ходят, еще с позапрошлого года.
От его простых слов на сердце становилось теплее. Анна понимала, что она не одна. У нее есть ее дом и есть люди, которые ценят ее труд, а не пытаются его отобрать.
О Лене она почти ничего не знала. Пару раз видела в сети ее посты, полные жалоб на дорогую ипотеку, шумных соседей и «жизнь в бетонной коробке, куда солнце не заглядывает». Муж Лены постоянно нервничал из-за растущих долгов, и их отношения становились все напряженнее, что косвенно подтверждали и жалобы матери на Лену по телефону: «совсем измучилась она, кредит душит». Было видно, что Лена по-настоящему несчастна в своем новом жилье, которое оказалось не такой уж и сказкой. И, возможно, именно это ощущение безысходности и подтолкнуло ее к следующему шагу. Слухи о строительстве крупной транспортной развязки и современного логистического хаба рядом с их дачным поселком, которые раньше казались просто болтовней, теперь зазвучали гораздо громче. Цены на землю, которые годами стояли на месте, медленно, но верно поползли вверх. Участки, которые раньше продавались за копейки, теперь могли принести очень приличные деньги, пусть и не целое состояние, но сумма была достаточно ощутимой, чтобы заставить отчаявшегося человека действовать.
В одну из суббот, когда Анна с наслаждением поливала свои пышные розы, к ее калитке подъехал блестящий черный внедорожник. Из него вышли Лена, ее муж Витя и лощеный мужчина в дорогом костюме с папкой в руках. Анна сразу поняла – это риелтор.
Сердце екнуло, но она сохранила внешнее спокойствие. Она медленно подошла к калитке, даже не выключив воду в шланге, чтобы дать себе несколько лишних секунд на размышление.
– Привет, Ань, – Лена натянула на лицо улыбку, которая выглядела фальшивой даже на расстоянии. В ее глазах читались мольба и какая-то отчаянная надежда, граничащая с безрассудством. – Мы тут… подумали. Поговорили с родителями. Ты была права, не стоило тогда так давить. Мы были неправы, очень неправы.
Анна молчала, глядя на сестру, которая заметно нервничала, теребя ремешок сумочки. Витя стоял рядом, смущенно переминаясь с ноги на ногу.
– В общем, – продолжила Лена, кивнув на риелтора. – Это Андрей. Он говорит, что за наш участок сейчас дают очень хорошие деньги! Дороги строят, слышала? Мы совсем зашиваемся, Ань. Этот кредит нас душит, мы не справляемся. Нам эта дача – последний шанс, чтобы выбраться из долгов. Это же просто подарок судьбы! Мы и свою ипотеку закроем, и тебе на отдельную хорошую квартирку хватит с лихвой! Нам всем будет хорошо! Пожалуйста, Ань…
Она говорила быстро, сбивчиво, и в ее глазах горел хищный огонек жадности, смешанный с почти нескрываемым отчаянием. Анна спокойно выслушала этот монолог до конца, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. Потом она медленно опустила шланг на землю, достала из кармана джинсов телефон, нашла в галерее тот самый скриншот годичной давности и протянула его сестре. На экране была фотография Лены с родителями, а подпись гласила: «Спасибо моим любимым родителям, которые всегда поддержат! Только с семьей можно свернуть горы! #СемьяГлавное #СчастьеЕсть». А потом еще один пост, где Лена жаловалась на «людей с другими приоритетами».
– Помнишь это, Лена? – тихо спросила Анна.
Лена отшатнулась от телефона, как от змеи. Ее лицо залила краска.
– Ань, ну это же в прошлом… я на эмоциях была… мы же хотим помириться! Мы же семья!
– Знаешь, Лена, – Анна посмотрела сестре прямо в глаза, и в ее голосе не было ни злости, ни обиды, только холодная, стальная уверенность. – А я не хочу продавать. Мне здесь нравится. Это моя половина дачи, и она не продается.
Она сделала паузу, наслаждаясь ошеломленными лицами гостей.
– А свою половину, – добавила она, обводя взглядом растерянного риелтора, – можешь продавать хоть сейчас. Если, конечно, найдешь дурака, который купит половину участка с половиной дома, без возможности законного прохода к нему. Ведь твоя половина – это просто кусок земли в огороде. Моя часть – это дом и калитка.
На лице Лены отразилась целая гамма чувств: от недоумения до ярости, от безнадеги до злости. Потом ее губы задрожали, и она разрыдалась – громко, зло, от бессилия. Витя что-то забормотал про «неблагодарную сестру», а риелтор, поняв всю бесперспективность ситуации, неловко кашлянул и попятился к машине.
Анна развернулась и пошла обратно к своим розам. Она взяла в руки шланг и направила струю воды на пышный, только что распустившийся бутон. За спиной слышались приглушенные рыдания сестры и хлопанье дверей машины. Анна смотрела на капли воды, переливающиеся на солнце, как тысячи бриллиантов. Впервые за этот мучительный год ее сердце наполнилось не горечью, а чистой, пьянящей легкостью. Розы казались ярче, их аромат – гуще. Дача словно обняла ее в ответ, и Анна поняла: она здесь, в безопасности.