Помню, горланили переделанную песню Макаревича: «Я пью до дна, а муж мой в море. Пускай его любит волна, пускай ему повезёт. А я опять одна, а к ночи придёт Коля………». И ржали на баке парохода. Хотя, всем было не так смешно, как грустно. Шести – девятимесячная рыбалка – штука тяжелая. Выматываешься до последней жилки. А если уходишь в СВА (северо-восточная Атлантика)– вообще, кранты. Так промерзаешь, кажется, вовек не согреться. Ну придёшь ты домой на 10 дней, и что? Хочется и расслабиться и под тёплый женский бочок. Ну, не в общагу же, пардон, Межрейсовый дом моряков, переться, с бичами водку до утра жрать? Тут любые деньги оставишь ради уюта и ласки. А куда их, деньги-то? В рейсе они незачем, если что, на плавбазе без них дадут с последующим вычетом. А случись что, и на гроб не потребуются, море и так похоронит. Вон наш «Тукан», попал в шторм, бедолага. Средь волн лавировал, лавировал и не вылавировал. Надели мореманы нагруднички, чтобы еще минут 10 в ледяной воде пожить.
Их потом норвежцы по всему проливу Скагеррак собирали. Уложили по гробам и нам отдали. А гробы-то, ёлки зелёные, все красивые, лакированные, с белыми накрахмаленными внутренностями. Не то, что наши домовины неотесанные. Народ и так был обозлён и убит горем. А тут еще эти гробы лакированные. В толпе то и дело слышалось: «А нельзя ли в них хоть часок полежать, отдохнуть или давайте начальников партийных туда засунем». Специально давились посмотреть на эти самые диковинные штуки. Потом в обкоме партии возмущались, почему на похоронах партию полоскали, дали кому-то втык, за то, что допустил эти буржуйские гробы. Шел 1967 год, нищета, разруха, две трети города в руинах с войны стояла. Похоронили, а вечером очередные траулеры ушли в рейс. Стране нужна рыба.
Пронзительная, жизненная и очень интересная книга Георгия Николаевича Владимова «Три минуты молчания». Показан адский труд рыбаков.
«Эта книга возникла из опыта моего плавания на рыболовном траулере 849 «Всадник» по трем морям Северной Атлантики. Я был на борту не сторонним наблюдателем, но как палубный матрос участвовал в работе и в жизни экипажа это обстоятельство, возможно пошедшее на пользу книге, предопределило в немалой степени ее судьбу в СССР. Должно быть, доверчивый автор слишком буквально воспринял призывы руководящих товарищей насчет досконального и всестороннего изучения жизни. К тому же, "Три Минуты Молчания" оказались последним крупноформатным произведением, напечатанным в "Новом мире" Александром Твардовским; для тех, кто хотел его свержения, нашлась удобная полноразмерная мишень. Обширная наша пресса, от столицы до окраин, немедля запестрела традиционными заголовками: "В кривом зеркале", "Ложным курсом", "Сквозь темные очки", "Мели и рифы мысли", "Разве они такие, мурманские рыбаки?", "Такая книга не нужна!", "Кого спасаете, Владимов?" и т. п.»
Ах, как это по-советски, по-лицедейски. Коммунисты правду не любили, им всё хвалебное подавай. Это только в кино пришел в кубрик моряк, и в глаженных трусах лёг в белоснежную постельку. Ага! Помню, на третьи сутки рейса пошел в душевую, а там боцманское барахло лежит.
- А тебе тут не Сандуны (знаменитые бани). Идём на промысловую палубу, я тебе это самое ржавым скребком надраю, - услышал боцманский ответ
- Ну и дурак! – ответил.
Боцман пожал плечами. А что еще скажешь? На пароходе не обижаются. Уже через час в салоне вместе чай хлебали, что-то (или кого-то) обсуждали. Девять месяцев беспрерывной качки, авралов, выборки тралов. Днём и ночью, в ветер, дождь и снег. Чешуя была везде. Спали не раздеваясь, лишь чешуйные роканы скинешь. Сил раздеться не было. Особенно, после тряски
«Берешь сеть за подбору или за край, где свободно от рыбы, обеими горстями и — вверх, выше головы, все тело напрягается, ноет от ее тяжести, а ветер несет в лицо чешую и слизь, и в глазах щиплет: потом — вниз, рывком и рыба плюхается тебе под ноги, рвешь ей жабры, головы, брызжет на тебя ее кровь. Всю ее сразу не вытрясти, но это уже не твоя забота, твоих только два рывка, а третьего не успеваешь сделать, пропускаешь с полметра и снова берешь обеими горстями, — и вверх ее, и — рывком вниз. Сначала только плечи перестаешь чувствовать, и спина горит, как сожженная, и ты даже воде рад, что льется за шиворот. Потом начинают руки отниматься. А рыбы уже по колено, не успевают ее отгрести, и как успеешь — мотает ее с волной от фальшборта до трюмного комингса, и нас мотает с нею, ударяет об сетевыборку, друг об друга, и ногу не отставишь, стоишь, как в трясине. А если еще икра скользишь по ней, как по мылу, а держаться не за что, только за сеть.»
Идёшь, себя не чуешь, главное, в свою койку упасть. Так и на базе. Пока сдаешь рыбу, поднимешься на борт плавбазы и уже забыл зачем пришел. А ведь что-то надо было. Потом встретишь её.
«Стояла она передо мной — крепкая, ноги такие сильные, что можно в шторм стоять и ни за что не держаться, плечи — как у солдата развернуты, вся подобранная, как будто вот сейчас кинется. И никакой же ветер ее не брал, лицо лишь слегка залубенело, грубо так зарумянилось, а руки и грудь — и кожей гусиной не покрылись. Ну, чем такую проймешь?»
- Идём, я из тебя человека сделаю, - заведет в женские душевые, к переборке рылом поставит, в секунду без стыда всё снимет и отнесет в прачечную. Мимо рыбообработчицы ходят, раздеваются – ноль внимания. Если уж мужик здесь нагишом стоит, значит кто-то привел. Значит, чей-то. Прибежит и давай намывать, как своего ребёночка, а то еще и позовёт кого-то помочь, чтобы побыстрее душевую освободить. Завернёт в большое пушистое полотенце и отведёт к себе в каюту. У нас ведь кроме вафельных, на пароходе никаких не было. Да и те не всегда выдавали. Выпьем, накормит она тебя. А потом тебе долго будут снится её руки и мягкое полотенце. А кто это была: Рита, Клава, Ольга, будешь работать, мучительно вспоминать, да так и не вспомнишь. Может встречались. Где? Знамо, где, в ресторане «Атлантика», одно место встреч в нашем городе. Может деньги ей давал. Ясно одно, не обижал, значит.
А что деньги?! Приходишь в порт, ни кола, ни двора. Ну не в межрейску же (межрейсовый дом моряков) идти? Знающие подскажут, какая нынче свободна. Побыстрей пару тысяч рублей скинешь за неделю и обратно в рейс. Понимаешь, что так нельзя, а как иначе? Денег не осталось, чемоданчик в зубы и… Да и куда девать эти деньги? Какие кооперативы жилья, где, ау! Это только коммунисты врут, что всем давали квартиры. У нас в рыбпроме квартиры получали только лоцманы и кацманы. Кому квартиры – кому и ящика (судовая койка с бортами) хватит. Зато потом вспомнить приятно, как дурил, в ресторан «Атлантика» ехал на двух такси. Первая машина везла моё тело, а вторая мою фуражку. Элита флота ехала. Вот же!
«Вахтерша свое дело знала. Если кому в море идти, она всю общагу перевернет, но тебя и мертвого поставит на ноги. Постоишь, покачаешься — и оживешь. Но уж соседям, конечно, не улежать. Все мои четверо проснулись, поглядели на черные окна и задымили в четыре рта. Сочувствовали мне. Шутка сказать — вместе неделю прожили! Тем более в одной компании нам уже не встретиться. Сегодня же на мое место другой придет, как в том анекдоте: "Спи скорей, давай подушку".
Они себе покуривали, а я собирался. Чемоданчик еще был крепкий, две пары белья на смену, три сорочки и галстук, и шапка меховая, и золотые часики, а пальто и костюм я на хранение решил оставить — одолжил у соседей иглу и химический карандашик, зашил в мешковину и написал: "Шалай С. А. Ждать меня в апреле. СРТ-815 «Скакун». Вот все, что я нажил. И еще куртка. Ну, с ней ничего не сделалось. И кровь хорошо замылась, никаких следов. Да, вот и полпачки осталось «беломора», на сегодня хватит, а завтра можно и в кредит брать, в лавочке у артельного. А если сегодня и вправду отойдем, то и деньги мне ни к чему, сами понимаете. Вот если б они были, тогда другое дело. Ну, ладно, что теперь говорить.
— Счастливо, негритята!
— Тебе счастливо.
— Встретимся в море. У Фарер.»
Это сейчас где-то глубоко щемит. Не так это всё должно было быть. Не по-людски так перемалывать судьбы. Стране нужна рыба. А люди? Такой же вопрос задаёт автор. В книге проходят люди, всю жизнь ходившие на промысел. И что? Ни кола, ни двора, китель и кашель. Я знал многих таких. Кто спился, кто сам ушел из жизни. Кому-то повезло, подобрали хорошие женщины, обогрели, очеловечили, мужики-то отличные. Хорошо на диване рассуждать. Надо было.
После рейса уже рассуждалка не работала. Я как-то поймал себя на мысли, что короткую газетную заметку устаю читать. Автор книги правильно замечает, что люди отучались общаться. Потому как, общение на пароходе прекращается на второй месяц. Все рожи так надоедают, смотреть на них сил нет. А уж тем более, разговаривать. Ну, ясное дело, рыбу тралим, мат такой, что чайки в обморок падают. Это на больших пароходах народу много, там легче. Вот автор и показывает, как трудно таким, как герой книги, создать семью. Но стране нужна была рыба, при чем тут люди?
«— Молодой ты еще, Сеня. Молодой, не обученный. Если баба любит, то хуже моряка для нее мужа нету, а если не любит — то нету лучше. Круглый год ты по морям, по волнам, только весточки от тебя и гроши. Чувствуешь, какая малина.»
Да, многие умные женщины уводили мужей с флота. Детям нужен отец, а не дядька раз в год заваливающий своего ребёнка яркими игрушками из бонового (чекового) магазина.
Книга «Три минуты молчания» описывает ситуации, которые повторялись у всех из рейса в рейс. На ночной вахте штурману делать нечего и начинает рулевому по ушам ездить, жизни учить:
«— Чего тут понимать! Вахту отстоял — и гуляй шестнадцать часов в сутки, плюй на всех с клотика. Купишь себе макен, мичманку наденешь, человеком себя почувствуешь. Есть же у тебя к полноценной жизни стремление, курточку вон какую отхватил. А представь — ты штурман. В макене ходишь, с белым шарфиком, берешь такси, едешь в ресторан, развлекаешься, как человек. Тебе уважение. И не рассусоливай в жизни, не мямли. Надо быть резким человеком, понял?»
- Да говорил ты мне это, Потапыч. Пять раз говорил. Помилосердствуй, отец родной!
- Нет, ты вот послушай, - прямо, хоть с вахты беги. Потом мне подсказали так же рассказывать ему одну и ту же свою историю. Тогда он отстанет. Или вот в нашей базе тралфлота внедряли систему автоматизированного управления производством (портовым). Огромные вычислительные комплексы натружено гудели. В это время, наш траулер был на отходе. Принимал воду.
«— Вода у тебя — питьевая?
Он для чего-то на шланг поглядел.
— Нет, вроде мытьевая.
Я вывинтил пробку, приладил шланг, махнул ему рукой. Тот своему напарнику махнул, такому же бородатому. А тот еще кому-то. Так и домахались до водокачки.»
И у нас махали и матюгами крыли. Какая у них там вода, что у них на уме? А то цистерна с надписью «Вода» подъедет к борту. Спросишь: «Че привез?» Он так дико на тебя посмотрит и ответит: «Лимонад, ёпт!» Ему в ответ: «Мытьевая вода-то иль питьевая? Куда заливать?» «В штаны себе залей! Я ж в ней не мылся, значит питьевая. Или техническая.» Вот и поговорили.
А знаете, как назывался дамский вырез на платье, декольте? Нет, - пепельница. Представляете, на весь порт
«Крановщик ей покричал сверху:
— Клавка, что пепельницу выставила? Прикрой, я ж так людей могу покалечить!
Так она нарочно к нему еще повернулась и вырез расправила пошире.
— Быть этого не может, — говорит. — Из-за меня еще никто не покалечился. Только лишь по своей глупости.»
А вы видели корабли на рыбалке?
«Норвежец был весь оранжевый, золотистый, с белоснежной рубкой. Под цвет бортов — шлюпки выкрашены и капы. На палубе, у лееров, стояли двое в черных блестящих роканах, смотрели, как мы проходим.»
Конечно, смотрели. У них кораблики, как ёлочные игрушка, наши же пароходы будто вчера со дна морского подняли, лишь серп и молот на трубе золотом горят. И экипаж одет кто во что горазд. Мимо японца шли, он в мегафон: «Ты недавно всплыла?» Мы многим говорили, что у нас серп и молот из чистого золота. И нам верили. Как-то к плавбазе надо было подходить. У ней под пятой грузовой стрелой шпигат, из которого льются фекальные воды. А жарко было, иллюминаторы открыты. Наш неискушенный старпом растерялся, когда с базы грозно приказали швартовку у пятой. Он пошел. Ну и налил в кубрики левого борта гумна по самое хорош. Палубу покрыл ровным таким слоем, ливанул в рыбодел. Оттуда крик: «Хорош на рыбу гадить!» Случайно, наш кэп вышел, как увидел, матюгом пароход развернул. А на плавбазе хохотали, ну-ка ты, сртэшку обгадили. Пошли на аврал, мыть пароход. Правда, на базе извинились, дали хорошие продукты и пригласили вне очереди помыться и постираться. Вообще флот – сплошной анекдот. Там, по настоящему, весело.
С черноморского бассейна пришлёпал в район промысла сейнер «Судак». Пока в районе стояли и ждали, не пойми чего, кто-то ночью на тузике подплыл, закрасил букву «С» и нарисовал «М». Утром рыбалка жесткая началась. Потом кто-то пожалел о своём «подвиге». Этот «…удак» больше всех рыбы поднял, план перевыполнил с лихвою. Многие тогда в пролове (недобор рыбы) оказались. Особенно, один пароход. На него ещё и хулиганство повесили. А что, ему уже ничем не помочь. Кому интересно, что у них краски, вообще, не было? А этот «..удак», дабы не спугнуть рыбацкую удачу, так и пошел в родной порт, неся своё гордое имя на борту.
И в книге хорошо подмечено, как наши тонули. Да и мы тоже тонули. А как датчане начали сосать (подавать СОС – сигнал бедствия), так мы всё бросили, давай их спасать. Спасли, проводили в салон напоили чаем. Тут «дед» (старший механик) врывается с матом, дескать в машине вода, сейчас поршни в клин войдут, всем будет хана и этим папуасам тоже. А наш «маркони» (радист) с каменной физиономией всё это им перевёл. Они зубами еще сильнее стучать начали, теперь уже от страха. А ничего, все рванули на откачку воды, жить-то всем хочется. Перед расставанием они спросили, почему мы не сосали? «Маркони» невозмутимо ответил, что при подаче сигнала бедствия, передатчик взрывается. Сделано для того, чтобы спасти судно. Спасённые аж присели от неожиданности. Тот продолжал, что у русских есть волшебное божественное слово, которое их спасает.
- Аминь? – хором спросили датчане.
- Нет, авось! – ответил «дед».
А как пришел наш масёл (МС – морской спасатель или МСБ – морской спасательный буксир). Первый же вопрос: «А чё вы не утонули до сих пор, для вас законы физики не писаны, что ли?» «Да мы вас ждали, с вами всяко веселее тонуть.»
Книга Владимова «Три минуты молчания» написана про рыбаков Мурманска. Не знаю, может в Мурманске что-то и осталось от рыбацкой славы. А вот Калининградрыбпрома уже нет. Ушел в историю и Калининградский рыбный порт. В здании управления нашего Тралфлота - грузинский ресторан. Но ресторан «Атлантика» до сих пор работает. Но я не был в нем с тех пор, как ушел с флота, не хотел расстраиваться. От рыбацкой славы остался день рыбака. В Пионерске его отметят ветераны Пионерской базы «Океанрыбфлот». Базы давно уже нет. На её месте развернули строительство круизного порта. Но вмешалось СВО, стройку пока оставили. И лишь город Светлый остался городом рыбаков. Там поднимут флаги расцвечивания траулеры бывшего объединения рыбакколхозсоюза. Они, по-прежнему, ходят на промысел, даже заказывают новые рыболовные суда. Быстро время бежит. Уже многие мореманы, с кем ходил в моря, ушли в мир иной. Нет и тех кораблей. Ту плавбазу выбросило на камни в районе порта Леруик (Шотландия).
Прочитав книгу, как будто в рейсе побывал. Вроде весёлая, но в тоже время, грустная книга. Нельзя было так с людьми обращаться. Нельзя было пользоваться их безысходностью. Да и люди были доверчивыми. Судьбы людей – те же корабли в океане жизни. Кто-то успешно борется с волнами и гордо несет флаг на мачте. Кто-то нашел тихую бухту и остался в ней. Кто-то не справился с волнами. На часах судовых радиорубок есть выделенные трёхминутные сектора. В эти три минуты замолкают все корабли и морские радиостанции. Все слушают, не подаст ли кто сигнал бедствия. Научить бы слушать сигналы бедствия людей и вовремя приходить им на помощь. Несчастных людей стало бы намного меньше.
P.S. И всё-таки, с днем рыбака тех, кто ходил на промысел, кого гнули ветра. Тех, кто уходил и возвращался! Это была наша молодость: весёлая, бесшабашная, суровая и интересная. Стране ведь рыба нужна!
Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал