Холод камня колодца проникал сквозь тонкую ткань брюк, кусая кожу коленей. Элла сидела неподвижно, словно корень, вросший в промерзшую землю холма. Перед ней, на замшелом срубе, лежали артефакты ее падения и сопротивления:
- Ключ Странника на черной шелковой ленте – холодный, инертный, символ ложного пути.
- Нож Федора – его кривое лезвие все еще дымилось едва уловимыми струйками пара от темно-бордовой субстанции, капли которой уже впитались в сталь, оставив лишь ржаво-лиловые подтеки. Сам нож казался тяжелее, словно впитал часть боли и ярости удара.
- Последний Узел Пряхи – крошечный комочек потускневших серебристых нитей, больше напоминавший пепел светлячки. Его тепло было призрачным, едва различимым подушечками пальцев, как воспоминание о солнце.
Ветер, резкий и чистый, пахнущий снегом, хвоей и дымом далеких печей, гулял по холму, трепал ее волосы, пытаясь прогнать запах озона, пепла и чуждой сладости, исходивший от ее правой руки. Рука лежала на коленях, мертвенно-черная, от локтя до кончиков пальцев. Кожа, напоминавшая застывшую вулканическую лаву, была холодной на ощупь, как могильная плита в декабре. Вокруг аккуратного прокола от ножа Федора на тыльной стороне запястья кожа стянулась черной, блестящей коркой, похожей на застывшую смолу. Трещины, зиявшие ранее синеватым дымом, затянулись, но не исчезли – они были похожи на шрамы от ударов молний, запечатленные на камне. Знак ⅢⅠ☤ под ними казался глубоко высеченным, частью самой структуры этого чужеродного материала.
Осколок внутри дремал. Но это был не мирный сон. Это была тяжелая, утробная дремота раннего зверя. Элла чувствовала его сытое удовлетворение от разрушения в Городе, смешанное с глубокой, тлеющей яростью от раны и потери части своей сути. И под всем этим – голод. Не яростный, как прежде, а терпеливый, расчетливый. Он ощущал тепло деревни внизу. Ощущал жизнь. И выжидал.
«Вниз…» – нашептывал холодный голос в глубине ее сознания, похожий на скрип льда под тяжестью. «Тепло… Мягкая плоть… Сладкие страхи… Насытишь меня… а я защищу… от тех, кто идет следом…»
Обещание было липким, ядовитым. Элла сжала кулак левой рукой, чувствуя слабое биение Узла Пряхи сквозь его угасающую форму. «Не дай Голоду соткать новую Тюрьму…» Голос Пряхи звучал в памяти четче голоса Осколка. Защита? Или новая Клетка для деревни?
Она подняла взгляд от артефактов к колодцу.
Он был древним. Камни сруба, темные от времени и влаги, покрытые густым мхом и куртинами жесткого, побуревшего от мороза папоротника, казались частью самого холма. Крыша-навес давно сгнила, остались лишь два массивных, почерневших столба, уходивших в каменную кладку, как руки великана, держащие чашу. Журавль для ведра отсутствовал. Над черным зевом колодца висел лишь толстый слой паутины, запорошенный инеем, колышущийся на ветру, как седое покрывало.
Но колодец не был немым. От него исходил гул. Не гул Башни Теней, а глубокий, вибрационный звук, идущий из-под земли. Он был похож на биение огромного сердца, замедленное и мощное. И запах. Сильнее, чем у подножия. Сырость вековых глубин, железный привкус родниковой воды, и… что-то еще. Что-то неподвижное и мудрое, как дыхание спящего дракона. Запах самой земли. Той самой силы, о которой говорил Странник-маска.
Знание, украденное у Хранителя Архивов, всплыло обрывками:
- Дома – не только ловушки, но и якоря, привязывающие Осколки Бездны к реальности через Стражей.
- Места Силы – как этот колодец – были точками баланса, где сила земли могла сдерживать или перераспределять чуждые энергии.
- Жертва (кровь, память, артефакт) была ключом к взаимодействию.
Элла посмотрела на нож Федора. На почерневшую корку на своей руке. На почти угасший Узел. На черный зев колодца.
Она не могла идти в деревню. Не сейчас. Не с этим спящим чудовищем в руке и охотниками из Города Теней, которые рано или поздно найдут след. Колодец был убежищем. И лабораторией.
Собрав остатки сил, Элла поднялась. Кости ныли от холода и усталости. Она подошла к самому краю колодезного сруба, заглянула вниз. Паутина мешала разглядеть глубину, но ощущение бездны было физическим – холодный, влажный воздух тянул вниз. Гул здесь был громче, вибрировал в грудной клетке.
Она взяла нож Федора левой рукой. Металл рукояти был ледяным. Она поднесла его к почерневшей корке на своей правой руке. Осколок зашевелился, волна настороженности и отторжения прокатилась по связи.
— Не для тебя, – прошептала Элла, обращаясь к Голоду внутри. – Для равновесия.
Она чиркнула лезвием ножа по краю черной корки. Не сильно. Достаточно, чтобы содрать крошечный кусочек черной, блестящей субстанции. Боль была острой, жгучей, как прикосновение раскаленного железа к нерву. Осколок взревел в ее сознании – немой, яростный протест.
Элла не дрогнула. Она поднесла кончик ножа с крошечным черным осколком ее собственной зараженной плоти к краю колодца. И стряхнула его в черный зев.
Крошечная черная точка исчезла в темноте.
Прошла секунда. Две.
Затем колодец ответил.
Гул усилился, стал низким, недовольным ворчанием. Вода далеко внизу забурлила, звук донесся приглушенным, как кипение в огромном котле. Столбы сруба дрогнули. Иней на паутине осыпался. Из глубины потянуло новым запахом – горьким, как полынь, и острым, как разряженный воздух после грозы.
И тут же Элла увидела. Не глазами. Внутренним зрением, подаренным (или проклятым) связью с Осколком и Знанием Хранителя.
Видение:
- Не вода внизу. Мерцающая, серебристо-серая субстанция, похожая на жидкий металл или сгущенный туман. Она пульсировала в такт гулу.
- Крошечный черный осколок ее плоти, падая, не тонул. Он завис в серебристой массе, как капля масла в воде. От него расходились волны черной ряби, гасящие серебристый свет.
- Сила земли (она чувствовала ее теперь – огромную, медленную, неумолимую) сжималась вокруг черного пятна, пытаясь растереть, растворить его. Но Осколок, даже микроскопический, сопротивлялся. Он был непримиримо чуждым.
Видение сменилось:
- Холм под ней. Не просто земля. Сеть серебристых жил, тянущихся глубоко вниз, как корни света. Они сходились к колодцу, как воронка. Колодец был не источником, а шлюзом, стабилизатором.
- Черное пятно в серебристой массе колодца искажало течение сил. Создавало напряжение. Как камень в шестернях часов.
Видение исчезло. Элла вздрогнула, оторвав руку от сруба. Гул колодца стих, вернувшись к прежнему, ровному биению. Но ощущение напряжения осталось. Она внесла дисбаланс. Микроскопический, но реальный.
«Видишь?» – прошипел голос Осколка, полный мрачного торжества. «Твоя земля… слаба. Не может переварить даже крошку меня. Оставь это место. Иди вниз. Там… мягче.»
Элла отвернулась от колодца. Ей нужно было укрытие. От холода. От ветра. От взглядов (она чувствовала, как чьи-то глаза из деревни внизу иногда поднимаются к холму). От самой себя.
Она осмотрелась. Рядом с колодцем, под сенью корявого дуба, лежал огромный валун. Темный, поросший лишайником, он напоминал спину спящего медведя. С одной стороны, между камнем и стволом дуба, образовалась небольшая ниша, защищенная от ветра, прикрытая свисающими, мертвыми ветвями.
Элла подползла к этой нише. Земля внутри была сухой, устлана прошлогодними листьями дуба, жесткими и шуршащими. Она забилась вглубь, прижавшись спиной к холодному камню, а коленями к шершавой коре дерева. Ниша была мала, тесна, как каменный саркофаг, но она давала иллюзию защиты.
Она положила перед собой ключ, нож и Узел. Вытащила из внутреннего кармана пальто последний сюрприз – маленькую, потрепанную записную книжку и обломок карандаша, чудом уцелевшие с тех пор, как она работала в библиотеке "Тихого Дома". Страницы были пусты. Она открыла первую.
Рука дрожала. От холода. От истощения. От страха. Но она должна была записать. Пока память не стерлась. Пока Знание Хранителя не растворилось в ее собственном страхе. Пока Голод не переписал ее историю под себя.
Она начала писать. Крупно, нервно, сбивчиво:
«Голод. Не эмоция. Фундамент. Черная дыра в душе Стража. Питается сутью: страхом, знанием, временем, памятью.»
«Дома – не тюрьмы. Антенны. Пирамиды. Передают сигнал… в Бездну. Имя Хозяина – ключ зажигания.»
«Осколок – рана. Не поводок. Или приспособься… или станешь им.»
«Места Силы – точки баланса. Земля против Бездны. Колодец – шлюз. Стабилизатор. Я… внесла дисбаланс.»
«Жертва – ключ. Кровь Морвена… открыла Зеркало. Кровь Осколка… осквернила Колодец?»
«Пряха… ткала Ткань. Они… (невидимые)… вплели Осколки. Почему?»
Она писала, торопясь, боясь, что голос Осколка заглушит мысли. Писала о видениях из Архивов, о структуре Города Теней, о сути Хранителя. Черная правая рука лежала на коленях, тяжелая и безжизненная. Но по мере того, как она записывала, Осколок проснулся.
Сначала это был тихий гул, как от работающего холодильника. Потом – волна холода, исходящая от руки. Потом – образы. Навязчивые. Яркие.
- Тарелка горячего супа. Парок. Запах лука и мяса. Тепло очага.
- Детский смех за окном деревенского дома.
- Уютная кровать с лоскутным одеялом.
Идеализированные, как открытка. Приманка.
«Вниз… Тепло… Безопасность…» – шептал Голод.
Элла стиснула карандаш. Боль в правой руке усилилась, сфокусировавшись на корке раны. Она посмотрела на запись: «Питается сутью… страхом…»
Страх. Страх холода. Страх одиночества. Страх боли. Он питался им прямо сейчас!
Она пересилила импульс встать и бежать в деревню. Уперлась спиной в холодный камень, впилась ногами в шуршащие листья. Закрыла глаза. Не чтобы увидеть приманку. Чтобы отключить визуальный шум.
— Нет, – прошептала она сквозь зубы. Не Голоду. Себе. – Я здесь. Я наблюдаю. Я записываю.
Она открыла глаза. Видения исчезли. Остался только холод от руки и глухая злоба Осколка. Она снова взяла карандаш.
— Реакция на сопротивление, – продиктовала она себе, записывая. – Попытка манипуляции через создание образа комфорта. Источник – страх жертвы. Цель – ослабить волю, заставить искать "безопасность", где Осколок сможет питаться беспрепятственно.»
Это был прорыв. Не магия. Не сила земли. Понимание. Оружие разума против слепой жажды.
Но Осколок не сдавался. Боль в руке стала невыносимой. Не жгучей, а сверлящей, ледяной, как будто в кость вгоняли раскаленный ледяной штырь. Элла вскрикнула, сжавшись. Карандаш выпал из пальцев. Голод завыл – звук триумфа.
«Открой мне путь!» – потребовал он. «Сними барьер! Дай волю! И боль уйдет!»
Он требовал доступа. Требовал, чтобы она перестала сопротивляться его природе, позволила ему тянуться к жизни внизу, подпитываться на расстоянии. Как это делал Хранитель с Архивами.
Элла, слезая от боли, упала лицом на листья. Она увидела Федора. Не в видении. В памяти. Его обугленную руку. Его слова: «Убей… куклу… Мою куклу… Пропитай лезвие… Кровь… в Зеркало…»
Кукла. Олицетворение. Символ связи.
Ее черная рука… была ее куклой. Куклой Осколка.
С тихим стоном, движимая не столько разумом, сколько инстинктом выживания и отчаянием, Элла протянула левую руку. Не к деревне. К Колодцу.
Она впилась пальцами в холодный мох на срубе. Закрыла глаза. И попыталась представить. Не силу земли. Не серебристый поток.
Она представила корни.
Глубокие, могучие корни дуба за ее спиной. Корни трав, спящих под снегом. Корни далеких деревьев в лесу за холмом. Сеть жизни, уходящую вглубь, к сердцу земли. Она представила, как эти корни опутывают колодец, как стальные канаты, стабилизируя его. Как они сжимаются вокруг черного пятнышка ее плоти внутри, изолируя его, поглощая его попытки исказить поток.
Это была не магия. Это была визуализация. Молитва к тому, что еще оставалось настоящим в мире.
И случилось невозможное.
Гул колодца изменился. Из ровного биения он превратился в глубокий, успокаивающий гул, похожий на мурлыканье гигантской кошки. Боль в правой руке… отступила. Не исчезла, но притупилась, став терпимым, холодным ноющим фоном.
Осколок взвыл в бешенстве! Его ярость была огромной, но беспомощной. Он чувствовал, как что-то – не сила, а воля, подкрепленная глубокой связью места – давит на него, сдерживает его попытки прорваться наружу, укрепляет барьер между ним и вожделенной пищей внизу.
Элла открыла глаза. Она дышала часто и поверхностно, как после спринта. Пот струился по вискам, смешиваясь со слезами от боли. Но в груди горел крошечный огонек надежды. Она нашла способ! Хрупкий, требующий невероятной концентрации, но способ сдерживать Голод! Не силой, а волей и связью с Местом Силы.
Она доползла обратно в свою нишу-саркофаг под валуном. Прижалась к камню, который теперь казался не таким враждебно-холодным. Она взяла карандаш и книжку. Рука дрожала, но она писала:
«Сопротивление через волю и визуализацию связи с Местом Силы. Колодец – фокус. Корни – проводники. Изоляция Осколка возможна. Боль терпима. Голод… сдерживается.»
Она писала, пока серый рассвет не начал размывать звезды на востоке. Писала, пока холодная дремота не стала смыкать ее веки. Писала, пока последние серебристые искры Узла Пряхи на ее ладони не погасли окончательно. Рассыпавшийся комочек нитей стал просто горсткой серого пепла.
Элла бережно собрала пепел Узла в ладонь. Посмотрела на него. На нож Федора. На ключ Странника. На почерневшую руку.
Она протянула руку с пеплом к колодцу. И дунула.
Серебристо-серый пепел разлетелся, подхваченный утренним ветерком, и исчез в черном зеве колодца.
Последний дар Пряхе. Последнее спасибо. Последняя жертва чистой памяти.
Гул колодца стал чуть глубже, чуть спокойнее.
Элла отползла глубже в нишу, свернулась калачиком, прижав ноутбук и карандаш к груди, а больную черную руку спрятав под мышку. Нож Федора и ключ лежали рядом, холодные и молчаливые.
Она закрыла глаза. Сон накатывал волной, тяжелой и неумолимой. Перед самым погружением в забытье она увидела не образы Голода.
Она увидела Федора. Он стоял на краю холма, у дуба, смотрел не на нее, а на деревню внизу. Его каменное лицо было спокойным. Он кивнул. Не ей. Колодцу. Потом его фигура растворилась в первых лучах восходящего солнца, пробивающихся сквозь туман в долине.
Она уснула. Под охраной камня, дерева и глухого гула древнего колодца. С Голодом, закованным ее волей и силой места в холодную, черную руку. С вопросами, на которые еще предстояло найти ответ. И с крошечной, хрупкой надеждой, теплившейся там, где еще час назад была только тьма.
Конец Главы 17.
Что принесет Элле новый день у Колодца? Как долго продержится хрупкое равновесие? Обнаружат ли ее жители деревни? И какие следы оставит пепел Узла Пряхи в глубинах Места Силы? Продолжение следует...