Расстояние между черной, мерцающей кожей Эллы и бледной, ледяной ладонью Хранителя сократилось до толщины паутины. Воздух трещал от статического напряжения, искрясь микроскопическими, зловещими вспышками там, где их ауры – холодный Голод и древний Аппетит – сталкивались и сплетались. Шепот Архивов стих, затаив дыхание. Гул Башни нарастал, превращаясь в звенящий вой, от которого дрожали стеклянные стены. Зеленые глаза Хранителя пылали неприкрытой жаждой, его вертикальные зрачки сузились в щелочки.
Элла чувствовала, как Голод в ее руке бьется, как пойманная птица, но не от страха. От лихорадочного предвкушения. Он тянулся к Хранителю, к его силе, к его древности, как магнит к полюсу. Знак на запястье, ⅢⅠ☤, горел белым калением, выжигая боль в кости. Разум кричал: «Отдерни руку! Беги!» Но воля была парализована обещанием ответов, тяжестью взгляда, давящего как гора, и… собственным Голодом, который уже не принадлежал ей полностью.
Ее черные пальцы коснулись ледяной ладони Хранителя.
Мир взорвался.
Не светом. Холодом. Абсолютным, всепроникающим, выжигающим все мысли, все чувства, кроме одного – Голода. Но не ее Голода. ЕГО Голода. Океан вековой пустоты, ненасытной потребности, которая пожирала свет, время, память, саму суть всего живого. Элла закричала, но звука не было. Горло сдавила ледяная рука небытия. Она видела:
- Бескрайние пустоты космоса, где гигантские, спрутообразные тени пожирали целые галактики, оставляя после себя лишь холод и эхо последнего крика.
- Рождение и гибель Домов – не только «Тихого», но и других: Кристаллического Дворца, поющего кошмарами; Древесной Темницы с живыми стенами из корней; Плавающего Города-Тюрьмы в море из жидкого метана. Каждый – сложная ловушка, каждым правил Страж, отдавший плоть и душу Голоду.
- Самого Хранителя в разные эпохи: юношей с горящими глазами, принимающим черный кристалл в грудь; воином, ведущим армии теней; скелетом в троне из книг, чьи глаза светились все тем же зеленым огнем ненасытности. Имена вспыхивали и гасли: Аларик, Сет, Морла, десятки других – все стертые, поглощенные.
- Прях. Не тех, что она знала, а Древних, существ из чистой энергии, плетущих Ткань Реальности у истоков времени. И ТЕХ, КТО СЛЕДИЛ ЗА НИМИ из Бездны – невидимых, многоруких, с глазами как черные дыры. Именно они вложили первый Осколок в мир. Именно они были источником.
Больше всего она чувствовала Голод Хранителя. Он был не эмоцией. Он был фундаментальной силой, черной дырой в центре его существа. Он пожирал не пищу, а суть: страх жертв, знание из книг, энергию Домов, время, саму память о тех, кто приходил в Архивы. Он был вечен. Он был проклятием. И он тянулся к ее Осколку, к свежести ее страха, к необработанной мощи Бездны в ее плоти, как к изысканному деликатесу.
«ДА!» – мысль Хранителя ударила в ее сознание, как ледоруб. «Дай мне вкус твоего страха! Дай силу твоего Осколка! Я покажу тебе ВСЕ! Я покажу тебя саму… ПОЖИРАЕМУЮ!»
И он потянул.
Не физически. Энергетически. Через точку соприкосновения рук. Элла почувствовала, как жизненная сила вырывается из нее – не кровь, а нечто глубинное: тепло воспоминаний (материнская улыбка, запах старых книг в мирной библиотеке), яркость эмоций (радость открытия, горечь потери), сама воля к сопротивлению. Ее черная рука вспыхнула ослепительно-синим, звезды на коже превратились в миниатюрные сверхновые. Голод в ней завыл в экстазе – ему нравилось отдавать! Нравилось быть частью этого древнего Пира!
Но вместе с силой уходило и видение. Оно становилось личным, ужасающим:
- Она видела себя в зале Архивов, но пустую. Глаза – стеклянные, как у Барина Морвена. Черная рука разрослась, покрывая половину тела, пожирая ее изнутри. Она стояла у стола Хранителя, механически перебирая страницы живой книги, а ее Голод сливался с его Голодом в единую ненасытную воронку.
- Она видела «Тихий Дом», но не руины. Оживший. Стены пульсировали черным стеклом Башни. В окнах мелькали тени Стражей – Федора, Леонида, Георгия, и… ее собственная. Дом тянул щупальца к близлежащей деревне, поглощая дома, людей, их имена, их страхи.
- Она видела мир, покрытый сетью таких Домов-Башен. Черные шпили вонзались в небо над Парижем, Токио, Нью-Йорком. Зеленый свет лился на улицы. Тени правили. Человечество стало скотом для вечно голодных Стражей, питающих Бездну через Осколки.
«Вот твой путь, Ключница!» – ликовал голос Хранителя в ее разуме, подпитываемый ее же силой. «Вот власть! Вечность в служении Великому Голоду! Отдайся! Отдай ВСЁ!»
Отчаяние, холоднее льда Бездны, сдавило сердце Эллы. Она пыталась отдернуть руку, но мышцы не слушались. Черная плоть прилипла к ледяной ладони Хранителя, словно сварённая. Ее воля таяла, замещаемая всепоглощающим Голодом – и его, и ее собственного Осколка, предавшего ее.
И тут... что-то теплое.
Маленький, упорный огонек тепла в левой руке. Последний Узел Пряхи. Он пульсировал, как слабое, но живое сердце, посылая волну чистоты сквозь ледяную тьму, захлестнувшую ее. Это было не тепло огня. Это было тепло жизни, настоящей, неискаженной, памяти о свете.
Воспоминание вспыхнуло ярче видений Хранителя: Пряха на поляне под разрушенным Домом. Ее печальная улыбка. «Не дай Голоду соткать новую Тюрьму...» И еще: Федор в последние мгновения. Его глаза, полные древней скорби и... принятия. Он отдал свою кровь не для власти, а для шанса – шанса разорвать цикл.
«НЕТ!»
Крик родился не в горле. В душе. В той части, которую еще не поглотил Голод. Он был тихим, но яростным. Воплем существа, отказывающегося стать шестеренкой в машине вечного Аппетита.
Элла дернулась всем телом. Не назад. Вперед! Используя тягу Хранителя, она впрыгнула на него, как дикое животное в ловушке. Ее лоб ударился о его ледяную грудь. Черная рука, все еще прилипшая к его ладони, согнулась в локте, и ее мерцающая, звездная ладонь уперлась прямо ему в грудь, туда, где под серой тканью должен был биться черный кристалл – источник его силы, его Голода, его вечности.
«ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!» – рев Хранителя сотряс Архивы. Книги забились в воздухе, как перепуганные птицы. Зеленый свет в стенах замигал бешено. Его усталость исчезла, сменившись первобытным ужасом.
Элла не думала. Она действовала. Голод в ее руке, преданный и ослепленный экстазом отдачи, был ее оружием. Она сфокусировала всю боль от знака, весь ужас от видений, весь гнев на предательство Осколка и всю надежду из тепла Узла Пряхи в одну точку – в ладонь, прижатую к груди Хранителя.
И выпустила.
Не свет. Не огонь. Волну чистого, недифференцированного Голода. Голода ее Осколка, но неконтролируемого, дикого, направленного не вовне, а внутрь существа, которое только что его кормило. Как если бы голодного пса сунули мордой в миску с едой, а потом ударили током.
Хранитель взревел. Звук был чудовищным, нечеловеческим. Его зеленые глаза выпучены от ужаса и боли. Серое одеяние вздулось, как парус, а затем порвалось в клочья, открывая то, что было под ним. Не тело. Черный, пульсирующий кристалл, вросший в грудную клетку, как раковая опухоль. От него расходились паутины темных жил по призрачной плоти. И теперь по этим жилам, как яд, распространялась синеватая волна – дикий Голод Эллы.
«НЕ МОЕ! ЭТО НЕ МОЕ!» – безумный вопль Хранителя эхом разнесся по залу. Он затрясся, пытаясь оттолкнуть Эллу, но ее черная рука впилась в кристалл, как щупальце. Голод ее Осколка с жадностью накинулся на древнюю силу, накопленную в кристалле, но делал это хаотично, разрушительно, как вирус.
Архивы восстали. Книги, почуяв слабину Хранителя, его боль, его внезапную уязвимость, кинулись в хаос. Тени, подобные той, что атаковала ранее, вырывались из переплетов десятками. Они набрасывались на другие книги, пожирая их свет, их знание. Некоторые кинулись к Хранителю, пытаясь урвать кусок его ослабевшей силы. Другие – к Элле, привлеченные ярким, диким Голодом ее Осколка. Зал превратился в адскую кормушку. Воздух наполнился визгом, шелестом рвущегося пергамента, хрустом ломающихся костяных страниц.
Элла, все еще прижатая к дергающемуся в конвульсиях Хранителю, видела это как в тумане. Ее собственная сила таяла, выкачанная в импульсе дикого Голода. Черная рука немела. Знак на запястье потух. Тепло Узла Пряхи было единственной нитью, связывающей ее с реальностью. Она знала: нужно бежать. Пока Хранитель отвлечен борьбой с внутренним хаосом и нашествием теней. Пока ее Осколок, насытившись на мгновение чужой силой, дремал.
С тихим стоном, отрывая руку, которая хрустнула, как отдираемая от морозного металла, она оттолкнулась от Хранителя. Он рухнул на колени, обхватив руками свой пульсирующий черный кристалл, из которого теперь сочились струйки темного, густого дыма. Его зеленые глаза, полые от страдания, смотрели на нее не с ненавистью, а с каким-то звериным недоумением.
Элла споткнулась, откатываясь назад. Тени кидались к ней, но их отбрасывало мерцание Узла Пряхи в ее левой руке и остаточное сияние ее черной ладони. Она повернулась и побежала. Сквозь хаос парящих, дерущихся книг. Сквозь падающие страницы, горящие странным огнем. К пульсирующей зеленой завесе входа.
Один из огромных, кожаных фолиантов, объятый синей тенью, рухнул перед ней, преграждая путь. Элла, не раздумывая, прыгнула через него. В прыжке ее левая рука с Узлом Пряхи взмахнула. Серебристая нить, тонкая, как паутинка, вырвалась из клубка и коснулась падающей книги.
Книга взвизгнула. Синяя тень, пожиравшая ее, рассыпалась. Страницы на мгновение вспыхнули чистым, золотистым светом, ослепив ближайших хищных теней. Элла приземлилась на костяной пол за пределами завесы, на краю костяного моря у основания Башни.
Она не оглядывалась. Она мчалась через площадь с черным фонтаном. Серые фигуры в балахонах шевельнулись, поворачиваясь в ее сторону, но не преследовали. Возможно, они охраняли только вход. Возможно, их интересовал только фонтан. Возможно, они просто наблюдали.
Она вбежала в туман Времени у выхода из площади. Холодная мгла обняла ее. Видения прошлого мелькали, как обрывки кошмаров: солдат с пустым лицом, женщина у зеркала, ребенок с костяной игрушкой. Элла бежала сквозь них, чувствуя, как сила покидает ее. Черная рука была тяжелой, инертной, как кусок мертвого метеорита. Знак на запястье ныл тупой болью. Лишь Узел Пряхи в ее левой руке излучал слабое, спасительное тепло, освещая путь сквозь туман на пару шагов вперед.
«КЛЮЧНИЦА!»
Голос прорвался сквозь туман и гул. Не усталый баритон Хранителя. Другой. Глухой, скрежещущий, полный ярости и… боли. Голос самого Города. Или голос Хранителя, искаженный до неузнаваемости полученной раной. Он прокатился по костям под ногами, заставив их дрожать и скрежетать.
«ТЫ УКРАЛА! ТЫ ОСКВЕРНИЛА! ГОЛОД НЕ ПРОСТИТ! ГОРОД НЕ ЗАБУДЕТ! МЫ НАЙДЕМ ТЕБЯ! МЫ ВЕРНЕМ НАШЕ!»
Элла бежала быстрее. Туман редел. Впереди замаячила знакомая дверь из темного дерева со звездообразной скважиной. Дверь обратно на улицы из костей. Она вонзила ключ Странника в скважину, повернула. Щелчок. Дверь распахнулась, открывая мрачную перспективу костяной улицы и слепых домов. Она выскочила, захлопнула дверь за спиной, прислонилась к холодной древесине, задыхаясь.
Тишина. Относительная. Только вечный шепот костей под ногами и далекий, приглушенный гул Башни. Она была на улицах Города Теней. Живая. Свободная. На мгновение.
Но цена была налицо. Ее черная рука... изменилась. Звездные вкрапления померкли. Кожа казалась грубее, темнее, больше похожей на вулканическую породу, чем на ночное небо. Вдоль предплечья расходились тонкие, синеватые трещины, из которых сочился не свет, а едва уловимый холодный дым. Знак ⅢⅠ☤ выглядел выжженным глубже, шрамом на шраме. А в глубине руки, где дремал Осколок, Элла чувствовала не только холод. Она чувствовала тяжелое, сытое удовлетворение. Осколок накормился силой Хранителя. И теперь этот чужой Голод, смешанный с ее отчаянием и яростью, был частью ее.
Она посмотрела на Последний Узел Пряхи. Он был меньше. Часть серебристых нитей потускнела и порвалась во время прыжка и импульса в Архивах. Но он все еще светился. Тепло все еще было.
«Принеси мне что-нибудь… поесть?» – эхом прозвучал в памяти голос Хранителя.
Элла сжала Узел. Она украла не еду. Она украла знание. Страшное, опасное, но знание. Она знала природу Голода. Значила его силу. И знала, что Хранитель, Город и сама Бездна теперь будут охотиться за ней. Чтобы вернуть украденное. Чтобы наказать. Чтобы завершить начатое.
Она спрятала черную, потрескавшуюся руку обратно в карман. Взяла в левую руку Узел, как единственный фонарик в кромешной тьме. И пошла по улице из костей, уходя вглубь Города Теней, в поисках выхода. Или следующей двери. Зная, что Голод, который она несла в себе, теперь был еще сильнее, еще опаснее, и что ответ на вопрос "как его усмирить" мог стоить ей последнего, что осталось от Эллы Бартон.
Элла стояла, прислонившись к холодной древесине двери, впитывая гнетущую тишину. Шепот костяной мостовой стих, приглушенный яростью далекого Голоса Города. Гул Башни, хоть и приглушенный стенами и расстоянием, все еще вибрировал в костях, напоминание о только что пережитом кошмаре. Воздух Города Теней, всегда тяжелый, теперь казался насыщенным электричеством ожидания, словно перед ударом молнии.
Она вытащила правую руку из кармана. Изменения были чудовищны. Мерцание звезд почти погасло, сменившись тусклым, угрюмым свечением, как у тлеющего угля. Кожа, некогда напоминавшая ночное небо, теперь была шершавой, потрескавшейся, похожей на застывшую вулканическую лаву или кору древнего, мертвого дерева. Вдоль предплечья и тыльной стороны ладони зияли тонкие, синевато-черные трещины. Из них не сочилась кровь – сочился холодный, едва видимый дымок, пахнущий озоном после удара молнии и пеплом сожженных миров. Знак ⅢⅠ☤ больше не горел – он был глубоко выжжен в плоть, как клеймо раба, темный, необратимый шрам.
Но самое страшное было внутри. Где раньше дремал холодный, чуждый Голод, теперь бушевал сытый Левиафан. Элла чувствовала его тяжелое, довольное урчание – вибрацию сытости и новоприобретенной мощи. Он переваривал украденную у Хранителя силу, вплетая ее в свою суть. И вместе с силой впитывалось эхо древнего Аппетита, холодная, безжалостная логика Пожирателя. Вспышки исконного ужаса от прикосновения к сути Хранителя смешивались с чужим, извращенным удовлетворением от насилия и поглощения. Это был не просто Осколок Бездны. Это было чудовище, вскормленное ее отчаянием и мощью Архивов, и оно прочно врастало в ее душу.
Она сжала левую руку. Последний Узел Пряхи отозвался слабым, но упорным теплом. Он был меньше, часть серебристых нитей оборвана и потускнела после того, как выжгла тень в Архивах. Но он жил. Его тепло было антитезой ледяной тяжести в правой руке, тонкой нитью к чему-то чистому, к памяти о Пряхе, о ее предупреждении, о Федоре, отдавшем кровь для шанса, а не власти. Это тепло было последним бастионом Эллы Бартон против всепоглощающего Голода.
«Принеси мне что-нибудь… поесть?» – эхо голоса Хранителя, полного ненасытного любопытства, пронеслось в ее памяти, заставляя содрогнуться.
Она не принесла еды. Она совершила кражу. Не просто клок силы. Она украла Знание. Страшное, опасное, отравленное Знание о природе Голода, о его истинной силе, о вековой цепи Домов, Стражей и Пожирателей. Знание о том, что Осколок нельзя усмирить – можно лишь направить его ненасытность. И знание о цене этого направления. Хранитель показал ей ее возможное будущее – пустую оболочку у стола Архивов, питающую Башню, или Повелительницу Голода, сеющую Пустоту. Теперь она понимала ужас этих путей. И понимала, что Город, Хранитель (если он выжил), и сама Бездна теперь будут охотиться за ней. Чтобы вернуть украденное. Чтобы наказать за осквернение. Чтобы превратить ее в то, что она едва не стала – в шестеренку вечного Аппетита или в его новое, более страшное орудие.
Сдавленный стон вырвался из ее горла. Она судорожно засунула черную, потрескавшуюся, дымящуюся руку обратно в глубокий карман пальто, пряча чудовище от своего же взгляда. В левую руку, как последний щит и единственный компас, она взяла потускневший Узел Пряхи. Его слабое сияние очерчивало пару шагов вперед в вечных сумерках Города.
Куда идти? К Башне – немыслимо. Обратно через туман Времени – бессмысленно, это петля. Оставались лишь слепые улицы, зияющие двери-пасти и наваленные груды костей.
Элла сделала шаг. Кости под ногами хрустнули с особенно громким, влажным звуком. Шепот, затихший было, поднялся снова, но уже иной – не любопытный, а злобно-шипящий, полный узнавания и угрозы:
«Вор…»
«Осквернительница…»
«Верни Наше…»
«Башня зовет… Башня жаждет…»
Она ускорила шаг, не оглядываясь, чувствуя, как тяжелый взгляд Города следит за ней из каждой темной щели, из-за каждого слепого фасада. Узел в ее руке пульсировал чуть ярче, его тепло отталкивало что-то невидимое, пытавшееся сгуститься в тени рядом. Но защита была хрупкой. Осколок в правой руке дремал, насыщенный, но его присутствие, как черная дыра, притягивало внимание всего враждебного в этом месте.
Впереди улица делала резкий поворот. За ним – тьма казалась гуще. Но Элла шла, подгоняемая страхом быть пойманной и едва теплящейся надеждой, что где-то в этом лабиринте ужаса есть дверь наружу. Дверь, которую, возможно, покажет Узел. Или которую потребует найти проснувшийся Голод, ищущий новую пищу.
Она свернула за угол.
И замерла.
Улица заканчивалась тупиком. Высокие, слепые стены домов сходились, образуя мертвое пространство, заваленное грудой особенно крупных, черных костей, похожих на останки гигантских существ. На стене тупика, прямо над костями, была дверь.
Но не похожая на другие. Она была сделана из светлого, почти белого дерева, покрытого сложной, изящной резьбой – не пугающей, а странно печальной и прекрасной: переплетенные ветви плакучей ивы, увядающие цветы, скорбящие ангелы. На ней не было скоб, ни ручки, ни замочной скважины. Только в центре – углубление в форме руки. Человеческой руки.
И на пороге этой двери, сидел Странник.
Его пальто цвета ржавчины сливалось с мраком, но слепые восковые глаза с выцарапанными символами были обращены прямо на Эллу. На его коленях лежала не костяная колода, а один-единственный, потрепанный лист бумаги. Его тонкие губы шевелились беззвучно.
Рядом с ним, на костях, лежал предмет. Он блестел тускло в свете Узла Пряхи. Старый, кривой садовый нож. Тот самый, которым Федор пытался разорвать цепи Механизма в подвале "Тихого Дома". Обломок которого, окровавленный, она держала когда-то.
Конец Главы 15.
Что делает Странник у таинственной белой двери? Почему здесь нож Федора? Что написано на листе бумаги? И главное – что означает углубление в форме руки на двери? Продолжение следует...