Знаете, вот есть такие вечера, когда кажется, что день длится целую вечность.
Вот такой день выдался у нашей Алины в тот злополучный вторник. Двадцать четыре года, стажёр в модном архитектурном бюро — носилась между макетами, нервными заказчиками и правками, которые никогда не заканчивались.
К семи вечера голова гудела так, словно в неё забили гвоздь "сотку". Переступив порог их съёмной трёшки на Васильевском острове, Алина буквально растворилась в тишине квартиры.
«Полчасика прилягу... больше не могу», — пробормотала она, сбрасывая надоевшие лодочки прямо у двери.
Краем глаза заметила кухонную катастрофу: в мойке высилась Эверест из немытых тарелок, а на плите красовалась здоровенная сковорода с намертво приставшими остатками их воскресного ужина. Угрызения совести кольнули слабо, но усталость оказалась сильнее.
Не раздеваясь, девушка рухнула на кровать и провалилась в тяжёлый сон.
Не слышала, как ровно в девять ключ со скрипом повернулся в замке. Максим, её тридцатидвухлетний спутник жизни, аналитик в какой-то финансовой конторе, ввалился в прихожую. Последний месяц он каждый день жаловался на адские условия труда.
«Алина!» — его голос прорезал квартирную тишину, словно нож масло.
Тишина в ответ. Максим швырнул связку ключей на комод — металлический звон эхом разнёсся по коридору.
Зашёл на кухню, рывком распахнул холодильник. Полупустые полки с вчерашними объедками и баночками майонеза встретили его как издёвка.
«Твою мать!» — процедил он сквозь зубы и от злости пнул стоящий рядом табурет.
Грохот разбудил Алину. Сердце колотилось — она знала этот звук наизусть. Поднялась на ватных ногах, поправила помятую кофту и вышла в коридор.
«Максим? Ты уже дома? Прости, я отключилась... Такой день выдался...» — начала оправдываться девушка.
Парень резко развернулся. Обычно спокойное лицо перекосило от неконтролируемой ярости. В глазах полыхало.
«Отключилась?!» — рявкнул он, сжимая кулаки и шагая к ней. «Хочешь рассказать мне про свой тяжёлый день? Это у меня месяц сплошного кошмара! Представляешь, через какое пекло я прохожу? А что дома? Холодильник пуст! Кухня — помойка! А ты дрыхнешь!»
Алина инстинктивно попятилась и упёрлась спиной в стену.
«Я только вернулась! Еле живая стою! Ты же не младенец, мог бы сам что-нибудь приготовить, раз такой голодный!» — возмутилась она.
«Сам приготовить?! Издеваешься?!» — взревел Максим и замахнулся.
Его кулак со страшным хрустом вонзился в гипсокартонную стену возле двери. Перегородка провалилась, оставив рваную дыру. Белая пыль облаком окутала их обоих. Алина вскрикнула и закрыла лицо руками.
Но Максим словно сорвался с цепи. Метался по кухне, сметая всё на своём пути. Затем раздался звон посуды и дикий рык.
«Получай свою грязную посуду!» — прошипел он и принялся швырять тарелки из мойки.
Оглушительный грохот — тяжелая сковорода со всей силы ударилась о линолеум, подпрыгнула и покатилась к стене. Засохшие куски еды и жира вперемешку с острыми черепками разлетелись по всей кухне.
Максим, тяжело дыша, стоял посреди этого хаоса. Грудь ходила ходуном. Бросил на Алину взгляд, полный холодной ненависти, и молча прошёл в спальню, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Девушка осталась одна среди разгрома. Прислонилась к уцелевшему куску стены. Трусилась мелкой дрожью. Воздух пропитался запахом гипсовой пыли и разложившихся объедков. Сквозь шок пробивалось жгучее чувство унижения и страха.
Через сорок минут он вышел из спальни. Ярость сменилась наигранной усталостью.
«Опять не сдержался... На работе сущий ад... Ты же понимаешь...» — равнодушно бросил он, разминая кисть.
Алина молча собирала осколки тряпкой, стараясь не порезаться. Руки предательски дрожали.
Потом начался цирк с телефонными звонками. Сначала он набрал маму. Говорил громко, нарочито устало.
«Да, мать... Да, сорвался малость... Нет, ничего серьёзного, дырку в стене пробил... Да, она дома была, спала... Понятия не имею, почему не накормила... Да, голодный, естественно, злой... Она же в курсе, что у меня завал!... Ладно, поговори с ней сама.»
Протянул трубку Алине. Голос будущей свекрови звучал мягко, но с явным упрёком.
«Алиночка, дорогая, ну как же так? Максимка у нас, когда голодный и замученный — совсем другой человек становится. Бывает такое у мужчин. Ты же рядом, девочка умная, должна чувствовать его настроение, предотвращать. Поужинать состряпать, чайку заварить. Он же как ребёнок без присмотра. Ты хозяйка, в твоём возрасте уже пора уметь мужчину поддерживать, а не дрыхнуть, когда он с работы измученный приходит.»
Слова «хозяйка», «должна чувствовать», «поддерживать» жгли Алину как кислота.
«Мне двадцать четыре. Ему тридцать два. Он не ребёнок, он взрослый мужик!» — пронеслось в голове, но Зинаиде Николаевне она промолчала.
Позже зазвонил их общий приятель Денис. Максим разговаривал с ним в гостиной, но Алина слышала обрывки: «...да, псих какой-то нашёл... да, она довела... голодный, чёрт возьми...»
Через час Денис сам позвонил Алине: «Алинка, привет. Максим звонил... Ну он, понятно, перегнул палку, когда стену проломил. Жесть полная. Не злись на него. Он сейчас под жутким прессингом, это его добивает. Бывает иногда, если устал и желудок пустой. Ты же его любимая, пойми, поддержи. Просто в следующий раз встречай его с горячим ужином, и всё наладится. Он же золотой человек, просто сорвался.»
Оправдания, перекладывание вины на неё и фраза «просто покорми его» окончательно доконали Алину.
У неё было железное правило: если взрослый мужчина не может сделать себе яичницу и держать эмоции в узде — это его проблема, а не проблема его девушки.
Наутро Максим ушёл, бросив на прощание: «Стену надо латать. Подумай об этом.»
Без извинений, без предложения всё исправить самому. Только констатация факта и скрытый намёк на её долю вины и, соответственно, трат.
Алина долго не раздумывала. С ледяной ясностью, пришедшей после бессонной ночи, она начала укладывать вещи в чемоданы и коробки.
Каждая мелочь, когда-то милая и родная, теперь вызывала только отвращение. Разбитая посуда, осколки которой она так и не подмела до конца, лежала на полу как символ разрушенных надежд.
Ровно в полдень зазвонил телефон Максима.
«Ну что, придумала насчёт стены?» — голос звучал деловито и раздражённо. «Материал, работа — тысяч восемь-десять выйдет. Пополам скинемся?»
Алина взяла трубку. Голос был на удивление спокоен и тверд.
«Ты в здравом уме? Ты в приступе ярости продырявил стену. Ты разгромил всю посуду. Это твои поступки, твоя неспособность владеть собой. Я не буду платить за последствия твоих истерик. Я помогала с арендой, потому что мы были вместе, но это не значит, что я стану оплачивать твои погромы.»
«Но ты же живёшь в квартире! Стена общая!» — мгновенно вскипел он.
«Жила. Съезжаю. Прямо сейчас. Найди себе соседа, который будет латать твои дыры в стенах», — отрезала девушка и повесила трубку.
Не прошло и часа, как позвонил Денис.
«Привет, Алина. Максим сказал, что ты съезжаешь? Он в бешенстве... Слушай, он вчера, после вашей ссоры, занял у меня денег. Сказал, что ты вернёшь, раз у вас общий бюджет. Когда сможешь отдать?»
Алина глубоко вздохнула. Эта наглость переполнила чашу терпения.
«Денис, слушай внимательно и передай ему слово в слово. Мы с Максимом расстались. Вчерашний вечер стал последней каплей. Никакого общего бюджета больше нет. Его долги — это его личные долги. Я не его жена, не поручитель и не финансовый консультант. Деньги тебе будет возвращать он сам. Как взрослый человек, который набрал долгов. Надеюсь, разговор окончен. Навсегда. И прошу больше по этому поводу не беспокоить.»
«Эээ, Алина, ну как же так... Он же рассчитывал...»
«Пусть теперь рассчитывает на себя и свою зарплату. Всего хорошего», — жёстко сказала Алина и сбросила вызов.
Тут же добавила номер Дениса в чёрный список. На всякий случай.
Последнюю коробку с фотографиями Алина выносила под мелким осенним дождичком. Таксист помог затолкать её в багажник. Девушка посмотрела на окно четвёртого этажа.
Там оставались дыра в стене, черепки тарелок, запах пыли и хаоса, и три года жизни, которые оказались большой ошибкой.
Больше она не общалась ни с Максимом, ни с его мамочкой, ни с его бесстыжими приятелями.