Жил-был гоблин. Зеленокожий, курносый, с ушами, как весенние лопухи. Звали его Губило. И был у него пунктик — он хотел стать человеком. А лучше — белокожим, как барышни в календарях с кефиром.
— Хочу, чтоб на меня не плевали, а сватались! — рыдал Губило в лужу. — Чтоб не “фу!”, а “ах!”… Ну хоть бы “ничего так”.
Носил он белую рубашку, натирался мелом и даже мазался сметаной. Но ни один человек так и не спутал его ни с собой, ни даже с коровой.
Тогда Губило отправился к ведьме.
Ведьма жила в доме на курьих, но уставших, как пенсионеры, ножках. Звали её Устинья Костовна, и она давно не брала заказы без объяснительной. Но Губило пришёл не с пустыми руками — принёс ей банку солёных мух и подписанный отказ от гоблинской расы.
— Хочу быть белым, как творог, и тонким, как укор, — заявил он.
Устинья прищурилась.
— А голову ты не забыл?
— Она при мне.
— Будешь человеком — забудешь, как веселиться в болотах, как гонять жаб, как выть на кузнечиков. Оно тебе надо?
— Я хочу на бал! Чтобы меня на руках, а не за шкирку!
— Ладно, — вздохнула ведьма. — Есть у меня зелье. Но предупреждаю: не все, что бело — к добру.
Она сунула ему пузырёк с жидкостью, пахнущей леденцом и виной.
— Выпьешь — станешь белокожим. Но если хоть раз врать начнёшь, или шельмовать, или яблоки чужие рвать — белое с тебя соскочит, как краска с фасада весной.
Губило выпил. И о, чудо! Кожа стала, как у младенца в рекламе мыла! Он даже немного поблёскивал на солнце, как поглаженный батон.
Сначала всё было прекрасно. Его пригласили на ярмарку — он продавал ромашки, и ни одна бабка не дала ему метлой. Его пустили в баню! В баню, Карл! И никто не орал “а ну, выйди, нечисть!”
А потом его позвали на бал.
И тут началось.
— Какой вы белый! А где родились? — спрашивала барышня в кружеве.
— В… Бархатове, — соврал он.
— Чем занимаетесь? — интересовался толстый дядька.
— Я поэт. Пишу про… мёд и бабочек, — опять соврал.
— А усы у вас… натуральные?
— Естественно! — соврал в третий раз.
И вдруг — хруст.
Кожа на шее треснула. Затем — на лбу. С лица стали сползать белые хлопья, как штукатурка. Под ними проступила родная, болотная зелень. Барышни закричали. Музыкант упал в обморок. Кто-то крикнул:
— Это не человек! Это — Губило, из болота!
И только ведьма Устинья, сидевшая у буфета с салатом, хихикнула:
— Ну что, поэт… Белокожесть — не цвет кожи, а суть. А суть у тебя… всё ещё лягушачья.
Губило побежал в болото, плача и размазывая по щеке сметану.
С тех пор он больше не мечтал быть белым. Он стал зелёным и гордым, открыл кружок по вытью на луну и однажды завёл роман с болотницей по имени Фрося. Та говорила:
— Ты у меня как лягушонок. Зелёный, но родной. И не ври — а то облупишься снова.