В офисе её звали по фамилии — Климова. Без имён, без нежностей, без "Настя", "Анастасия", "Настюша". Просто — Климова. И этого было достаточно, чтобы в воздухе становилось чуть напряжённее. Если в отделе кто-то начинал громко возмущаться, бросать ручки на стол, хлопать дверьми — почти всегда это была она. Высокая, красивая, холодная. Женщина, которую боялись и мужчины, и женщины. Потому что с ней связываться было себе дороже.
Я держался подальше. Не потому что боялся, — просто не хотелось участвовать в этих сценах. Мне казалось, что она из тех, кто держит в руке осколки стекла, но улыбается, будто в руках у неё ландыши. Вечно напряжённая, будто в состоянии готовности к атаке. Красота у неё была острая, неуютная. Она могла бы сниматься в кино — в ролях роковых, губительных женщин, которые ломают судьбы и ускользают в ночь.
И вот суббота. Я поехал загород, к озеру. Нужно было выдохнуть, чтобы унять мысли. Я шёл вдоль берега, вдоль воды, в которой отражалось небо, и чувствовал, как постепенно отпускает. Лес шумел — не тревожно, а размеренно. Воздух был прохладным, но свежим, насыщенным хвоей и тишиной.
Я шёл по тропинке и вдруг услышал шаги. Кто-то приближался. А потом я увидел её.
Климова.
В обычном платье, без макияжа, с распущенными волосами и каким-то непохожим выражением лица. У неё не было этой маски раздражения, презрения, вечной готовности к борьбе. Она шла медленно, даже будто задумчиво. И заметила меня.
— О, — сказала она и чуть прищурилась. — Не ожидала тебя тут увидеть.
— Я тоже, — выдавил я. — Думал, ты вообще не покидаешь город.
— А я думала, ты из тех, кто на выходных валяется с ноутбуком, обложившись бумагами, — усмехнулась она. Но голос был не язвительный, а удивлённо-добрый.
Мы постояли несколько секунд в неловком молчании.
— Ну… тогда может, вместе пройдёмся? — вдруг сказала она. — Всё равно в одну сторону, наверное.
Я не знал, что ответить. Всё внутри кричало: «нет!», но ноги будто сами пошли рядом.
Мы шли молча. Несколько минут. Потом она вдруг остановилась и посмотрела на озеро.
— Здесь красиво. Когда я хочу расслабиться приезжаю сюда.
Я повернулся к ней. Это была не Климова. Не та, что в офисе. Не та, которая закатывает глаза и резко сбрасывает мышку со стола, если что-то идёт не по плану. Это была женщина. Уставшая. Настоящая. С большими серыми глазами, в которых почему-то хотелось утонуть.
— А почему ты всегда такая… на взводе? — вырвалось у меня. — В офисе ты другая. Кричишь. Бьёшь посуду мысленно, а иногда и не мысленно.
Она усмехнулась. Села на корягу у воды. Я сел рядом.
— Это защита. Я давно поняла, что если не быть жёсткой — тебя сожрут. Я работала с такими… улыбающимися акулами, что научилась нападать первой. А ещё — так меньше видно, что мне иногда бывает страшно.
Я не знал, что сказать. Мне не с чем было сравнить. Я не был женщиной в мире, где приходится выживать среди мужчин. Я не знал, каково это — каждое утро надевать не только одежду, но и броню.
Она посмотрела на меня.
— А ты какой? Там, в офисе. Тихий, весь в делах. Но, кажется, тоже не совсем тот, кто есть.
Я рассмеялся.
— Возможно. Я тоже прячусь. Только не за крик, а за молчание. Удобнее, безопаснее. Я не умею воевать. Я умею уходить.
Мы молчали. Озеро плескалось. Лёгкий ветер касался волос. А потом она вдруг сказала:
— Хочешь, я тебе покажу одно место? Тут недалеко. В детстве приезжала сюда с дядей, он знал этот берег как свои пять пальцев.
Я кивнул. Она встала, поправила волосы и пошла, не оборачиваясь. Я пошёл следом.
Тропинка вывела нас к узкой поляне с видом на озеро. Солнце уже клонилось к закату. Трава казалась золотой. Она остановилась, присела на плед, который достала из рюкзака. Я сел рядом.
— Не бойся меня, — вдруг сказала она.
— Я тебя не боюсь, — солгал я.
Она повернулась ко мне.
— Правда?
Я не ответил. Потому что именно в этот момент испугался. Не её. А того, как быстро рухнули мои представления о ней. И — о себе.
Она медленно потянулась ко мне. Её пальцы коснулись моей щеки. Тепло. Легко. Не властно — а будто спрашивая: «можно?»
И тогда я ответил. Целуем. Осторожно. Почти неловко. А потом — жадно. Не потому что страсть, а потому что — свобода. Мы целовались долго. Медленно. Как будто оба боялись спугнуть этот момент.
Она легла на спину, смотрела в небо и сказала:
— Ты даже не представляешь, кто я. Внутри.
Я лёг рядом. Смотрел, как ветер играет с её волосами.
— Я хочу узнать, — тихо ответил я. — Без крика. Без масок. Просто тебя.
И она улыбнулась. Не победно. Не снисходительно. А как женщина, которой впервые за долгое время позволили быть просто женщиной.
Мы просто лежали. Разговаривали. Смотрели на закат. Она держала меня за руку. Я — её. И этого было достаточно.
На следующий день в офисе она была прежней. Климова. Холодная. Сдержанная. Но утром она прошла мимо моего стола и, не оборачиваясь, бросила:
— На выходных — поедем на то же место?
И я понял: она не просто меняет маски. Она просто ждала, когда кто-то будет готов увидеть её настоящей. И я… был готов.