В одном старом питерском дворе-колодце, в коммуналке на углу Большой Подьяческой, жили две женщины — Александра Ефимовна и Мария Ефимовна. Родные сёстры, они казались слепками друг друга: худощавые, строго зачёсанные, в поношенных жакетах цвета несвежего асфальта. В коммуналке их звали коротко и сдержанно: «профессорши». За глаза — «грымзы».
Мария Ефимовна — бывший преподаватель литературы, работала в библиотеке, писала что-то в тетрадях. Александра — врач-лаборант на пенсии. Детей у них не было, мужей — тем более. Зато было высшее образование, манера осуждать громкие разговоры, шумные игры, неприбранные кухни, не выключенный свет в туалете…
Их недолюбливали все: молодые — за замечания, дети — за жалобы родителям, домком — за упрямство. Даже добрая и смешливая Анна Никитична, уборщица с первого этажа, ворчала:
— Вот уж кому весело не бывает…
Но дети любили Никитичну, а этих двух — сторонились. До одного лета, когда пришла война.
Потом пришла блокада.
Коммуналка опустела. Кто ушёл на фронт, кто уехал, кого не стало. Сначала стало тихо. Потом — страшно. Потом — голодно.
Анна Никитична ушла однажды на Хасанский рынок и не вернулась. Двое суток Александра с Марией искали её, спрашивали по дворам. Безрезультатно. Исчезла, как будто растворилась в морозном воздухе.
А в марте 1942-го умерла мать у восьмилетнего Толи. Остался один. Потом — у двоих братьев, Васьки и Женьки. Их отец пропал без вести ещё под Лугой.
Александра и Мария забрали их к себе. Сначала троих. Потом ещё одного мальчика с соседнего подъезда. Потом девочку. А потом стало двенадцать.
— Вы что, с ума сошли? — шептал дворник Захар. — Их и так кормить нечем…
Но «грымзы» нашли, чем. Каждый день на плите кипел большой чугунок, а в нём варился их фирменный суп. Они называли его — «разгильдяй».
— Баба Шура, а чего он так называется? — спрашивал Толик.
— А потому что туда идёт всё подряд. Перловка, пшено, немного клейстера, если найдём, шкурка сушёной селёдки — и всё с любовью. Понимаешь?
— А вкусно-то как… — выдыхали дети, вытягивая посиневшие пальцы к теплу чашки.
Мария рассказывала сказки. Из той самой тетради, которую когда-то начали высмеивать соседи. В ту весну сказки были нужны больше, чем хлеб.
— Баб Маруся, а расскажи про Горную царевну!
— Будет тебе царевна, будет… Только дай кашу доесть.
Александра строго следила за порядком: одни носили воду, другие — кололи дрова, третьи — растирали ступнёй замёрзшие овощи в крошку.
Выжили все. Все двенадцать. До самой Победы.
А потом разлетелись по стране. Стали инженерами, врачами, учителями. Но раз в год, девятого мая, возвращались — в тот же двор, в ту же комнату, где теперь стоял большой стол. И на нём — суп «разгильдяй».
Ничего вкуснее уже не было.
Позже, уже в девяностые, Мария Ефимовна выпустила книжку. Название выбрали всей «семьёй»: «Моя коммуналка. История спасённых»
А Александра дожила до девяноста семи. Похоронили её с песней, которую каждое утро пели дети. Женя, тот самый мальчишка, теперь был солистом в ансамбле. Голос у него дрогнул только на одном куплете.