Молния отблеска осени прожгла стекло кухни насквозь, когда я поняла — меня поймали. Как кролика в силки. Как рыбу в сети. Как дурочку в семейный капкан.
— Наташенька, ты же умная девочка, — свекровь улыбнулась той улыбкой, которой торговки на рынке сбывают подпорченные яблоки. — Ты же понимаешь, что семья — это святое. А у Тамарочки такая сложная ситуация...
Тамарочка — это золовка. Сорокалетняя девочка, которая третий год не может найти работу, потому что не хочет унижаться. Зато отлично умеет тратить чужие деньги и объяснять, почему это справедливо.
— Кредит-то не такой большой, — продолжала свекровь, поглаживая край стола так, будто это была моя совесть. — Всего-то пятьдесят тысяч. Ты ж работаешь на двух работах, тебе не жалко помочь родному человеку?
Я смотрела на эту сцену как зритель в театре абсурда. Муж сидел рядом, уткнувшись в телефон, делая вид, что его здесь нет. Периодически кивал — мол, мама права, семья превыше всего.
— Мы же не чужие люди, — добавила свекровь, и в голосе зазвучали нотки праведного негодования. — Я тебя как дочь родную! А ты вон как скупишься!
Скуплюсь...
Я, которая полгода назад оплатила их отпуск в Турции. Я, которая каждый месяц отдаю треть зарплаты на общие нужды. Я, которая покупаю продукты для всей семьи, потому что у мужа зарплата маленькая, а у мамы — пенсия.
— Да что ты молчишь-то! — взорвался муж, наконец оторвавшись от экрана. — Мы же не на гулянки просим! Это кредит Тамары! Она обещала вернуть!
Обещала... Как обещала вернуть за коммунальные, которые я плачу уже год. Как обещала найти работу. Как обещала переехать к своему парню «на днях».
— Слушай, — в голосе мужа появились стальные нотки, — ты что, семью не уважаешь? Мы для тебя чужие стали?
И тут что-то щелкнуло. Не в голове — в груди. Как будто разорвалась струна, которую слишком долго натягивали.
— Знаешь что, — сказала я, и голос прозвучал странно спокойно, — дайте мне подумать.
Я встала из-за стола. Прошла в спальню. Достала рюкзак. Сложила ноутбук, зарядку, пару футболок. Зубную щетку. Документы.
— Ты куда это собралась? — муж стоял в дверях, глядя на меня как на сумасшедшую.
— Думать, — ответила я, застегивая молнию.
— Да ты что, в самом деле! — свекровь влетела в комнату, как ураган. — Из-за какой-то ерунды дом бросать! Что люди подумают!
Люди... Те самые люди, которые завидуют моей «счастливой семейной жизни». Которые не знают, что я встаю в пять утра, чтобы успеть на первую работу, потом на вторую, а потом домой — варить борщ для троих взрослых бездельников.
— Наташа, ты серьезно? — голос мужа дрогнул. — Ты же не можешь просто так взять и уйти!
— Могу, — сказала я, перекидывая рюкзак через плечо. — Оказывается, могу.
И пошла к двери.
— Да кто тебя такую возьмет! — заорала свекровь вслед. — Эгоистка! Бессердечная! Мы тебя как дочь!
Как дочь... Дочь, которая содержит родителей, не имея права голоса. Дочь, которая должна быть благодарна за то, что ее терпят.
Я обернулась на пороге:
— Если я вам как дочь — тогда почему вы меня не защищаете, а используете?
И вышла.
***
Мама открыла дверь сразу, как будто ждала. Посмотрела на рюкзак, на мое лицо — и просто отошла в сторону.
— Чай или кофе? — спросила, как будто я приехала в гости.
— Чай, — прошептала я и вдруг почувствовала, как напряжение последних лет выплескивается наружу. — Мама, я больше не могу...
— Знаю, — сказала мама, обнимая меня. — Знаю, доченька. Я все понимаю.
И я расплакалась. Впервые за очень долгое время. Там, в «семье», плакать было нельзя. Слезы — это слабость. Манипуляция. Повод для упреков: «Ты что, жалеешь себя?!»
— Мам, — всхлипнула я, — они хотят, чтобы я взяла кредит на Тамару. Пятьдесят тысяч. А я уже плачу за их коммуналку, за продукты, за... за все. И они говорят — я жадная.
— Не жадная, — мама погладила меня по волосам. — Ты — жертва. Но это можно исправить.
Телефон завибрировал. Муж.
Ну и чего ты добилась? Семью разрушаешь из-за денег. Мама плачет, кстати. Довольна?
Я смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри просыпается что-то новое. Не злость — решимость.
«Я думаю», — написала в ответ.
«Долго думать будешь? Нам кредит оформлять надо. Там уже проценты идут».
Вот оно. Даже сейчас, когда я ушла, они думают только о деньгах. О том, как заставить меня заплатить.
«Я подумала», — набрала я. — «Ответ — нет».
Телефон взорвался сообщениями.
«Ты что, совсем обнаглела?!»
«Мы же семья! Как ты можешь!»
«Возвращайся домой немедленно! Поговорим по-человечески!»
«Я на тебя не рассчитывал, но не думал, что ты такая эгоистка».
По-человечески... Это когда трое взрослых людей объясняют четвертому, почему он должен работать на них всех.
Я выключила звук и положила телефон экраном вниз.
— Правильно, — сказала мама. — Хочешь, расскажу, как я ушла от твоего отца?
Я подняла глаза. Мама никогда не говорила об этом.
— Тоже думала, что семья — это святое. Что нужно терпеть, приспосабливаться, жертвовать. А потом поняла: если в семье кто-то всегда жертвует, а остальные всегда получают — это не семья. Это эксплуатация.
***
Утром я проснулась от звонка. Свекровь.
— Наташенька, — голос дрожал от слез или от злости, — ну что ты творишь? Игорь всю ночь не спал! Мы же тебя любим!
— Галина Петровна, — сказала я, и в голосе была такая твердость, что я сама удивилась, — если вы меня любите, то почему используете?
— Да что ты говоришь! Какое использование! Мы же семья!
— Семья — это когда все заботятся друг о друге. А не когда один пашет, а остальные объясняют, почему это правильно.
— Ты... ты неблагодарная! — голос сорвался на визг. — Мы тебя в семью приняли! Крышу над головой дали!
— Крышу? — я засмеялась. — Которую я оплачиваю? Вместе с коммуналкой, продуктами и вашими прихотями?
— Да как ты смеешь! Я — мать! Я старше!
— Вы — паразит, — сказала я спокойно. — Вы и ваша дочь. Вы нашли дурочку, которая будет вас содержать, и теперь качаете права.
Гудки. Она повесила трубку.
Через пять минут звонил муж.
— Ты совсем оборзела! — орал он в трубку. — Мою мать паразитом назвала! Домой живо! Поговорим!
— Не приду, — сказала я. — И говорить нам не о чем.
— Да ты что, решила развестись, что ли?
— Думаю об этом.
— Из-за денег?! Ты семью разрушаешь из-за денег?
— Не из-за денег, — я устало потерла виски. — Из-за того, что вы меня не любите. Вы любите мой кошелек.
— Да что ты несешь! Мы же женаты пять лет!
— Да, и все пять лет я работаю на вас. Когда в последний раз ты купил продукты? Оплатил коммуналку? Подарил мне что-то просто так?
Молчание.
— Вот именно, — сказала я. — Я для вас не жена. Я — источник дохода. Прислуга с зарплатой.
— Наташ, — голос изменился, стал вкрадчивым, — ну не будь ты такой... Давай вернемся к нашему разговору. Про кредит. Мы же можем договориться...
— Можем, — согласилась я. — Устраивайся на работу. Мать — на работу. Тамара — на работу. Начните содержать себя сами. Вот тогда и поговорим.
— Ты что, издеваешься? Маме шестьдесят лет!
— А моей маме шестьдесят два. И она до сих пор работает. И меня не содержит.
— Но мы же семья!
— Нет, — сказала я. — Мы не семья. Мы — группа людей, где один работает, а остальные объясняют, почему это нормально.
И повесила трубку.
***
Вечером я сидела на маминой кухне, пила чай с печеньем и чувствовала себя человеком. Впервые за долгое время.
— Страшно? — спросила мама.
— Очень, — призналась я. — Но правильно.
— Знаешь, — мама улыбнулась, — я тобой горжусь. Мне понадобилось двадцать лет, чтобы понять то, что ты поняла за пять.
Телефон молчал. Наконец-то.
— Мам, — сказала я, — а что если я сделала ошибку? Что если они правы, и я действительно эгоистка?
— Наташенька, — мама взяла меня за руку, — эгоисты не задают таких вопросов. Эгоисты не работают на двух работах, чтобы содержать чужую семью. Эгоисты не жертвуют своими планами ради чужих прихотей.
— Тогда кто же я?
— Ты — человек, который наконец-то научился себя защищать. И это не эгоизм. Это здравый смысл.
Через неделю я сняла комнату. Маленькую, но свою. С окном на восток и соседкой-пенсионеркой, которая поливала цветы на подоконнике.
Утром я просыпалась под солнце, а не под крики свекрови. Завтракала тем, что сама покупала и готовила. Шла на работу — одну, а не на две. Вечером читала книги, а не мыла посуду за четверых.
Тишина. Впервые за пять лет — тишина в голове.
Иногда звонил муж. Сначала угрожал, потом умолял, потом снова угрожал. Я слушала и удивлялась: неужели я когда-то боялась этого голоса?
— Наташ, — хныкал он в трубку, — ну вернись! Мы же любим тебя! Мама без тебя совсем плохая стала!
— Игорь, — говорила я спокойно, — если мама плохая без моих денег — значит, дело не в любви.
— Да при чем тут деньги! Ты все сводишь к деньгам!
— Не я свожу. Это вы меня пять лет сводили к кошельку.
— Мы же семья!
— Были, — соглашалась я. — Очень удобная для вас семья.
***
Полгода спустя я встретила свекровь в магазине. Она стояла у полки с макаронами и выбирала самые дешевые.
— Наташенька! — она бросилась ко мне, как к спасательному кругу. — Как дела-то? Может, зайдешь в гости?
— Спасибо, не надо, — ответила я вежливо.
— Да ты что! Мы же родные! Игорь так по тебе скучает!
— Галина Петровна, — сказала я, — если Игорь скучает, он знает мой номер.
— Да он гордый! Не хочет первым звонить! А у нас такие дела... Тамара кредит так и не закрыла. Теперь приставы ходят... Может, поможешь?
Я посмотрела на нее — седую, уставшую, растерянную. И не почувствовала ни жалости, ни злости. Ничего.
— Нет, — сказала я. — Не помогу.
— Но мы же семья!
— Нет, — повторила я. — Мы не семья. Мы никогда ей не были.
И пошла дальше, к кассе. Купила продукты на одну себя. Хороших. Дорогих. Потому что теперь я могла себе это позволить.
Сейчас я живу в собственной квартире. Небольшой, но уютной. По утрам пью кофе на балконе с видом на парк, по вечерам трижды в неделю хожу в спортзал, выбираюсь с подругами в центр. Встречаюсь с мужчиной, который покупает продукты, не дожидаясь моей просьбы.
— Ты счастлива? — спросил он недавно.
— Очень, — ответила я. — Впервые в жизни.
— А не жалеешь, что ушла?
— Жалею, — призналась я. — Жалею, что не ушла раньше.
Пишите комментарии 👇 Ставьте лайки 👍 Подписывайтесь!