Следующей попыткой стала работа курьером. «Хотя бы не придется сидеть всю ночь, главное — скорость и пунктуальность», — подумал он, заполняя анкету в приложении. Оказалось, что это было наивное заблуждение. Первый же заказ он опоздал доставить на сорок минут. По дороге, остановившись у старого дуба в парке, он глубоко задумался. Дерево, в отличие от человека, просто есть, не задаваясь вопросами о смысле своего существования. «Дуб не рефлексирует о своём бытии, — размышлял он. — Он просто проявляет себя, не испытывая тревоги или заботы о том, кем ему быть. Возможно, Хайдеггер был прав, указывая на то, что мы, люди, могли бы многому научиться у такой бесхитростной явленности сущего, чтобы глубже понять собственное бытие в мире и не сводить всё к утилитарному».
Второй заказ он все-таки доставил вовремя, но не смог удержаться от комментария, вручая пиццу молодому человеку в очках:
— Знаете, пицца — это удивительный феномен современной культуры. С одной стороны, она удовлетворяет базовую потребность в пище, с другой — стала символом общества потребления.
Клиент, вместо того чтобы возмутиться, улыбнулся:
— Вы, случаем, не философ?
Оказалось, что молодой человек когда-то посещал его лекции в университете. Эта встреча оставила у Ивана Яковлевича странное чувство — одновременно и радость от того, что его помнят, и горечь от осознания, что сам он уже стал частью чьего-то прошлого.
После очередного опоздания (на этот раз он задержался, наблюдая, как стайка воробьев делит крошки у памятника, и размышляя о природе социальной справедливости) его аккаунт в приложении заблокировали. «Нарушение временных рамок доставки», — гласило автоматическое сообщение. Иван Яковлевич хотел было написать в поддержку, что время — это всего лишь форма чувственного созерцания, но передумал. Казалось, сам Кант с грустью смотрел на него с портрета на стене.
Он закрыл ноутбук, встал — и вдруг комната поплыла перед глазами. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. «Давление», — мелькнула мысль. Он опустился на стул, судорожно глотая воздух. В голове пронеслось: «Инфаркт. Как у Сергея».
Но нет, просто стресс, просто усталость. Он налил воды, руки дрожали. Вышел во двор. Засунул руку в карман, нащупал монеты. Они со звоном высыпались из кармана. Он наклонился, но пальцы не слушались — мелкие рублевые монетки ускользали, как капли ртути.
— Держите, дедушка, — вдруг сказал детский голос. Маленькая девочка, лет пяти, подняла монетку и протянула ему.
— Спасибо, — прошептал он.
— Вы больной? — спросила девочка.
— Нет, просто... старый.
Она кивнула серьёзно и побежала к маме. Иван Яковлевич сжал монетку в кулаке. «Старый», — повторил он про себя. Не «профессор», не «философ» — просто старик, который не может даже поднять мелочь с пола.
Вечером того же дня, бродя по парку (теперь уже без спешки, ведь спешить было некуда), он наткнулся на компанию молодых людей. Они сидели на лавочке, уткнувшись в телефоны, из динамиков раздавались резкие звуки какой-то музыки. Иван Яковлевич хотел было пройти мимо, но вдруг услышал обрывок фразы:
— ...и вообще, все это бессмысленно.
Это заставило его остановиться.
— Извините, — вежливо обратился он, — я невольно услышал ваш разговор. Вы говорили о бессмысленности?
Молодые люди подняли на него удивленные взгляды. Один, с синими волосами и кольцом в носу, усмехнулся:
— Ага. Вся эта жизнь — полная бессмыслица.
Иван Яковлевич почувствовал, как в груди что-то екнуло.
— Знаете, — сказал он, — Камю считал, что именно осознание абсурдности бытия делает человека по-настоящему свободным.
Молодые люди переглянулись.
— Кто такой Камю? — спросила девушка с розовыми волосами.
— Французский философ, — ответил Иван Яковлевич. — Он писал, что надо представить себе Сизифа счастливым.
— А кто такой Сизиф? — поинтересовался третий.
Иван Яковлевич вздохнул. В этот момент он почувствовал себя именно тем самым Сизифом, обреченным вечно катить в гору камень, который все равно скатывается вниз.
Он уже хотел уйти, но парень с синими волосами вдруг спросил:
— А вы кто вообще?
— Бывший преподаватель философии, — ответил Иван Яковлевич. — А ныне — просто человек, который пытается понять, зачем все это.
И тут произошло неожиданное — молодые люди вдруг оживились.
— О, это круто! — воскликнула девушка. — Мы как раз проходим в универе какого-то Ницше. Он тоже про бессмыслицу писал?
Иван Яковлевич не мог поверить своим ушам.
— Не совсем, — осторожно сказал он. — Ницше говорил, что Бог умер, и теперь человек должен сам создавать свои ценности.
— Воу, — протянул парень. — Это мощно.
Они проговорили до темноты. Оказалось, что эти молодые люди, при всей их внешней вызывающей, на самом деле отчаянно искали ответы на те же вечные вопросы, что и он сам. Просто говорили об этом другим языком. Когда Иван Яковлевич наконец собрался уходить, парень с синими волосами вдруг сказал:
— Знаете, вы классный. Жаль, что у нас таких преподавателей нет.
Эта простая фраза согрела его больше, чем все пенсионные начисления за последние месяцы.
На следующее утро его разбудил звонок. Незнакомый голос представился Алексеем — тем самым, кому он доставлял пиццу с философским комментарием.
— Иван Яковлевич, — сказал Алексей, — мы тут в IT-компании подумали... Нам как раз не хватает человека, который мог бы иногда проводить для команды что-то вроде философских бесед. Не для галочки, а для души, понимаете? Вы не против попробовать?
Иван Яковлевич стоял у окна, держа в руке старую фарфоровую чашку (единственную уцелевшую из сервиза его бабушки), и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь осенние тучи.
— Знаете, — сказал он после паузы, — Платон считал, что истина подобна солнцу: она всегда есть, даже когда мы ее не видим. Спасибо за предложение. Я согласен.
Когда разговор закончился, Иван Яковлевич вышел на улицу. Осенний ветер рвал с деревьев последние листья, шуршал обёртками от фастфуда. Он застегнул пиджак — тот самый, профессорский, поношенный, но ещё приличный.
«IT-компания, — думал он. — Будет ли им интересно, почему Кант считал звёздное небо главным доказательством морального закона? Или я снова стану для них просто экзотикой, вроде граммофона на фоне смартфонов?»
Солнце, пробивающееся сквозь тучи, было тёплым, но в его свете Иван Яковлевич видел не только надежду, но и вечную, неизменную цикличность бытия. От кафедры к автосервису, от курьера к философским беседам для айтишников – это был не просто путь, это был вечный поиск смысла в меняющемся мире.
«Хорошо, — подумал он. — Пусть камень снова покатится вниз. Сизиф хотя бы знал, зачем он это делает». И в этом знании, в этом постоянном движении, даже если оно казалось бессмысленным для других, заключалась его собственная, глубокая, экзистенциальная свобода. Он был «несвоевременным», но именно в этом была его сила, его неуловимая актуальность. И, возможно, это был не последний луч, а просто новый рассвет для философа, который наконец-то нашёл свой путь обратно в мир, который так отчаянно нуждался в его вопросах.